Грант и Хауэллс сходились и в другом. Последние дни Гранта были посвящены характеру, и они как нельзя лучше совпали с темой романа Хоуэллса "Возвышение Сайласа Лэпхэма". В романе подробно рассказывается о взлете бизнесмена-янки, его падении и моральном искуплении. Это типичная беллетристика Хауэлла, который одновременно внимательно наблюдал за происходящим и при этом готов был скрыть многое из того, что могло бы обеспокоить его соседей и друзей-браминов. В книжном варианте он удалил отрывки, которые некоторые читатели "Сенчури" и его редактор сочли неприемлемыми. В конце концов, Лэпхэм не стал жертвой своих амбиций, поступков и пороков - они были отклонением. У него был характер, и это его спасло. Но в его спасении и заключалась проблема. Хауэллс очень восхищался Львом Толстым, и его восхищение отчасти проистекало из отказа Толстого в "Анне Карениной" искупить или спасти свою одноименную героиню. В "Сайласе Лапэме" Хоуэллс не смог или не захотел этого сделать. В русских романах такие фигуры, как Лэпхем, встречали свою гибель, будучи продуктом собственных недостатков и действий. Лапхэм сбежал, и из-за его побега финал книги не удался. Характер казался лишь предлогом для того, чтобы избежать суровости и трагедий жизни.54
При всей своей приверженности новому, "Century" был также литературным пристанищем для либералов, таких как Уэйн Маквиг (Wayne MacVeagh). Он был одним из ведущих либералов-республиканцев и возглавлял комиссию, которая в 1877 году передала Луизиану демократам. Его деятельность касалась как чернокожего Генри Адамса, которого его комиссия обрекла на гибель и предала, так и патриция Генри Адамса, который был другом Маквиха. Маквиг стал генеральным прокурором Гарфилда и служил вместе с Джеймсом Г. Блейном в кратком кабинете Гарфилда. В мартовском номере "Сенчури" за 1884 год он написал статью "Следующее президентство". С одной стороны, она представляла собой сборник либеральных проповедей. Если посмотреть с другой стороны, то она точно отражала утихающие страсти Гражданской войны. Если посмотреть с другой стороны, то она была глубоко тупой, ошибочно принимая то, что было глазом урагана, за прохождение бури. Но самое главное, Макви, как и другие либералы, неправильно понимал американскую систему управления.55
Маквиг считал, что избиратели апатично относятся к предстоящим выборам, потому что в американской политике не осталось великих проблем, а правительство не имело никакого отношения к их жизни. Муниципальное управление, провозглашал он, - это просто вопрос характера и управления, а значит, нужно забрать его у партий и машин и отдать в руки экспертов. Лишение права голоса вольноотпущенников не вызывало беспокойства, потому что никто не мог всерьез поверить, что "гражданское правительство больших промышленных государств, какими быстро становятся южные штаты, может быть доверено наименее сообразительным из их жителей". В условиях, когда страна якобы решает вопрос о реформе государственной службы, избиратели должны игнорировать партийные платформы и старые лояльности и голосовать, основываясь на прошлой карьере и личных качествах кандидата. В заявлении, которое, казалось, вырвалось из времен ранней республики, он заявил, что президент "не должен добиваться выдвижения и не должен демонстрировать после выдвижения то, что президент Йельского университета Вулси так метко назвал "необычной тревогой" за свое избрание, поскольку у него не должно быть друзей, которых можно наградить, и врагов, которых можно наказать". Он "должен быть не только честным человеком, но и быть причиной честности других".56
Честность была серьезной проблемой. Распознать коррупцию было достаточно просто - она стала национальным спортом, источником веселья и отвращения, - но понять, как с ней бороться, оказалось сложнее. Даже написав одну из самых известных политических сатир эпохи, роман "Демократия", Генри Адамс жаловался, что "самые грубые сатиры на американских сенаторов и политиков не переставали вызывать смех и аплодисменты любой аудитории. Богатые и бедные присоединялись к презрению к своим собственным представителям". Как заметил Адамс, "общество смеялось над собственными неудачами с пустым и бессмысленным смехом". В конце этого периода Марк Твен писал, "что не существует какого-либо ярко выраженного коренного американского преступного класса, кроме Конгресса". Он добавлял: "Политические и коммерческие нравы Соединенных Штатов - это не просто пища для смеха, это целый банкет".57
