— Все в поте лица своего… Вытираете локти на сюртуке. Вижу, притомились, умаялись. Мне генерал про вас рассказывал. «Умом и энергией, говорит, не обижен, страдает душевно по причине жизненной неуравновешенности и неудовлетворенности». С годами пройдет, чадо любезное. Уляжется бурливая река в свои берега. Христианская вера взывает всех нас к воздержанию, смирению и благопристойности.
«У отца Сидора, кушая наливки, он что-то выражался совсем не так», — усмехнулся Банзаров.
— Возлюби ближнего… именем господа нашего Иисуса.
— Давайте на откровенность, отец Нил, — предложил Банзаров. — Я инакомыслящий, инаковерующий… побеседуем на светском языке. Вам скоро в Ярославль отправляться?
— Да, молодой господин, — настороженно ответил архиерей.
— Зачем вам нужно, чтобы меня крестил отец Сидор? Вы сошлетесь на свои миссионерские обязанности. Знаю, знаю. В улусах вы принуждаете жителей к крещению не мытьем, так катаньем. Но почему особое внимание к моей персоне?
— Бог скорбит о каждом заблудшемся.
— Пусть о каждом, святой отец, бог скорбит, но я о себе спрашиваю.
— Настойчив… не по возрасту и положению своему. Не выказывай авгура[43] из себя. Греховно это. Но так и быть. Скажу. По поручению генерала будет с вами беседовать отец Афанасий, мой преемник. Натура у него мягкая, всепрощенческая. Ну да сами увидите. А я поговорю с вами. Сами понимаете, тайна нашей беседы освящена законом и богом.
— Понимаю.
— Известны ли вам амурские дела?
— Иркутск ликует. Все ждут похода. Даже время указывают.
— И как вы относитесь к сему?
— Я, как и общество, одобряю вполне. Существующее неразграничение по Амуру — историческая несправедливость.
— Похвально, молодой господин, весьма похвально! А известно ли вам, что в амурском походе волею судьбы примут участие и бурятские полки?
— Среди инородческих казаков очень много буддистов. Ваш пример принятия веры христианской повлиял бы самым лучшим образом на умы и настроения… Можно послать в забайкальские улусы миссионерскую экспедицию вместе с вами. Очень желательно! Сей проект… Откроюсь перед вами… одобрен его превосходительством.
— Не понимаю. Что из того, какой казак будет в походе: буддист или христианин?
— Христианин надежнее. Не забывайте, что за китайской линией средоточие буддизма. Возможны нежелательные влияния на войско.
— Откуда ему быть? Что вы, святой отец! Ни монголы, ни буряты никогда не благоволили к манджурам-завоевателям.
— Рука богдыхана длинна и щедра. Найдутся отступники… Подумайте, что откроется перед вами после крещения, какие награды и почести, какое уважение в обществе. Но подумайте также, что станется с вами, если отвергнете миссионерскую экспедицию с вашим участием. Это же проект генерала! Он привык приводить, к исполнению задуманное им.
Не находите ли вы, любезный, что я побеседовал с вами вполне откровенно?
— Нахожу, — ответил Банзаров.
Архиерей перекрестил его в темноте. Карета остановилась.
Банзаров сошел на мостовую, выискивая огоньки поповского дома. «Как же… — подумал он об отце Ниле, — так я и дамся вам быть пешкою в вашей политике…»
С ободранными ногами, обносившийся, голодный добрался глухой ночью Очирка Цыциков до Нарин-Кундуя. Выйдя из кустов, остолбенел. Материнская юрта разобрана: столбы выкопаны, лиственничные плахи навалены горкой… Пахло углями, кожей, сухим лежалым деревом.
В стайке ни овец, ни коз, ни коровы, ни лошади. Защемило сердце. Сколько тайги, хребтов, рек осталось позади, торопился, а пришел — никто его не ждал, никому он не нужен, голову приклонить негде.
«Что с матерью? Откочевала куда, что ли?»
Темные глыбы юрт молчали.
Постучал к соседу Санжи Чагдурову. Вместе, как-никак, уходили на Амур. «Дома ли он, вернулся ли?» Стучал долго. Рядом залаяла собака, взмыкнула корова, шумно завозились овцы.
— Кто там?
— Цыциков… я…
В юрте помолчали: не то не расслышали, не то раздумывали.
— Цыциков я, сосед ваш!
В дверях при блеклом, рассеянном свете луны стоял Чагдуров с ружьем.
— Неужто ты? Очирка разве?
— Ну.
— Проходи. Гость, можно сказать, вовсе нежданный.
Цыциков еще дверь за собой не закрыл, котомку со спины не скинул, а хозяин уже поспешно заговорил:
— Юрту свою видел? Ну вот. Опоздал ты маленько. Схоронили хозяйку. Тебя все ждала… Ломотные недуги у нее были. В груди болело. Ламу позвали, полечил ее — не помогло… Сам понимаешь, было бы чем возблагодарить — полечил бы куда получше.
— Скот-то какой оставался у нее?
— Да какой там скот… Лама взял за лечение. Похороны… Ничего не осталось. Пропили, проели… родственники.
— И лошадь мою пропили? — дрогнувшим голосом спросил Очирка.
— Лошадь? Не-ет. Лошадь твоя цела, она у Ранжуровых.
— И на этом спасибо. Джигмит дома?
— Э! Какое дома! Джигмит давно в Оренбурге, на Урал-горе. С ним наших пятеро уехало.
— Зачем?
— Да готовятся к походу на Амур. Воевать учатся. Скоро выступаем. Приказ вышел — казакам никуда не отлучаться. Джигмит-то, как вернулся с Амура, был произведен в зауряд-хорунжии, а я — в пятидесятники. Не слыхал, поди?
— Где мне слышать…
— А сам-то ты куда подевался? Мы пождали тебя, пождали…
