Ошеломление, которое вызвали виды по обе стороны дороги (именно оно позволило выбраться из вакуума-оцепенения), прошло, но оставило в Юзефе семечко эйфории, готовое в любой момент прорасти. Правда, обстановка этому не слишком способствовала. Мужчины, закончив играть в карты, развлекали себя разговорами на животрепещущую тему, и делали это так громко, что Юзефу с трудом удавалось отгородиться от рокочущих голосов и раскатистого смеха. Такая добровольная глухота стоила ему немалых усилий: он призывал на помощь свой вакуум, но, как назло, когда тот был бы на руку, — тщетно. А ведь дело было крайне важное, хоть и весьма туманное и с непонятными мотивами. Требовалось временно нейтрализовать животрепещущую тему, временно, то есть на неопределенное время, скажем, время путешествия. Не думать, не слышать, не знать — вот что требовалось. Почему? Меньше всего он думал о причинах. Их было немало, и не последнюю роль тут играл тот самый недавний треск рухнувших строительных лесов. Достаточно сказать, что, по мере того как разговоры на животрепещущую тему продолжались, лицо девушки, прислонившейся к кабине шофера, постепенно, оттенок за оттенком, утрачивало цвета и наконец стало прозрачным, в то время как лицо Юзефа оставалось таким же — ясным и спокойным. Более того, в нем, по мере продолжения разговора, изуверски-жестокого в плане подробностей, наперекор ему, семечко эйфории стало прорастать. Юзеф сложил губы трубочкой и принялся насвистывать. Он насвистывал чистым и высоким звуком. Неизвестно, что в этом было более удивительно: мелодия ли, которую он насвистывал, или сам факт, что он засвистел впервые за много лет. Он бы и сам очень удивился, если бы услышал, чт
— Свыщи, свыщи, недолго сам будешь свыстатый…
Так или иначе, он добился своего. Оперное интермеццо положило разговору конец, в ход снова пошли карты и бутылка водки.
Девушка долго смотрела на Юзефа, лоб омрачили мелкие морщинки, голову втянула в плечи. Она напоминала испуганную черную птицу.
Юзеф полез в карман и достал портсигар. Курение он считал вредным капризом и позволял его себе только в минуты особого настроения, например во время особенно волнующей партии в шахматы или хорошего концерта, — как он говаривал, концерта «для искушенных». У папиросы был неприятный вкус, она щипала и раздражала горло, иссушенное сильным ветром, — вкус, однако, не совсем новый, уже когда-то испробованный. Он вспомнил вкус первой папиросы, которой угостил его отец. Они тряслись на телеге, ветер дул им в лицо, папиросный дым драл горло, душил. Юзеф увидел движение своей руки, бросающей папиросу в пыльный двор, — и повторил его.
Кто знает, не стало ли бы это незначительное воспоминание причиной исчезновения росточка эйфории, если бы повлекло за собой естественную череду дальнейших воспоминаний и размышлений. Ближайшее будущее к этому располагало. Но семечку была уготована другая судьба…
Машина съехала с дороги, остановилась у благоухающей стены леса. Было время обеда, мужчины достали из своих коробок палки колбасы, и запах чеснока заглушил запах хвои.
Ах, как быстро прорастало это семечко! Юзеф поспешно выскочил из машины и пошел в лес. Несколько менее понятна была спешка девушки, которая сорвалась с места и побежала за Юзефом. Оба скрылись в зеленой гуще, среди сверкающих солнечных пятен и разросшегося папоротника. Когда девушка догнала Юзефа, он уже лежал под деревом, на мягком мху, и глубоко дышал. На лице его блуждала умиротворенная улыбка.
Девушка, еще запыхавшаяся после бега, первой нарушила молчание, объясняя свое появление. Она, по ее словам, не могла остаться в машине с теми пьяницами, которые радуются и веселятся… А еще она боялась, что они снова примутся за рассказы об убийствах, и поэтому прибежала сюда. Она, мол, уже на грани, особенно после вчерашнего…
Юзеф, который до сих пор слушал молча, воспользовался первой же паузой — голос у девушки сорвался — и мягко сказал:
— Не сейчас, пожалуйста, не сейчас…
Девушка нахмурила брови и презрительно заметила:
— Можно подумать, у нас тут майский пикник!
— Да, — ответил Юзеф, — декорации как раз подходящие. — И увидел, как лоб девушки покрывается гармошкой морщинок, тех самых, которые появились во время арии из «Риголетто». Он отвел взгляд и добавил: — Оглядитесь и признайте, что я прав. Хотя уже сентябрь, так что следовало бы сказать «сентябрьский пикник». Порадуемся же сентябрьскому пикнику! Вам такой лозунг по душе? Мне — очень.
Девушка, которая понятия не имела о семечке эйфории и его повадках, вполголоса бросила словцо, которое без обиняков выражало ее мнение о лежащем на мху Юзефе. Он услышал — ну и что? Пропустил мимо ушей, в лес, и продолжил:
