Нести ребенка становилось все тяжелее, однако не вес малышки его тяготил. Он чуть повернул голову и дотронулся губами до щеки девочки. Мягкая, теплая щека. Через час… Вдруг сердце у него застучало громко и часто, пот выступил на висках. Он снова наклонился к ребенку, ища силу, которая исходила от тепла и гладкости маленького тела. Он еще не знал, что сделает, но уже решил, что должен найти какую-нибудь щель, чтобы вытолкнуть своего ребенка обратно в мир живых. Мысли его вдруг стали скорыми, стремительными. Он с удивлением заметил, что деревья за ночь позеленели и вода в реке поднялась — она неслась шумно, неистово, рыча и вздымая волны, — единственная попытка бунта, предпринятая радостной, весенней природой.
— У воды цвет пива, — произнес он вслух, обращаясь неизвестно к кому.
Он забирал с собой краски, запахи утраченного навсегда мира. Ребенок, услышав его голос, заерзал на руках, заглянул в глаза.
— Не бойся, — прошептал мужчина, — сделай то, что тебе скажет папа. Там у костела много людей, они идут молиться. Стоят на тротуаре и во дворе перед костелом. Когда мы дойдем до этого места, я опущу тебя на землю. Ты маленькая, никто тебя не увидит. Потом попроси кого-нибудь, чтобы тебя отвели к доярке Марысе за город. Она тебя возьмет. А может, и кто-то из этих людей приютит. Понимаешь, что папа сказал?
Малышка смотрела удивленно, но он знал, что она поняла.
— Подождешь нас. После войны мы вернемся. Из лагеря, — добавил. — Так надо, родная, сделай, как я сказал, — шептал торопливо, сбивчиво, — ты должна послушаться папу.
У него снова потемнело в глазах, мир расплылся. Он не видел ничего, кроме толпы в костельном дворе. Тротуар, вдоль которого шел, заполонили люди, он задевал их рукавом. До церковных ворот оставалось несколько шагов — там толпа гуще, спасение вернее.
— Иди прямо в костел, — прошептал он еще раз и поставил ребенка на землю. Не оглянулся, не посмотрел, куда побежала девочка. Шел твердым шагом, держа руки по швам, что-то шепча, моля и заклиная Бога и людей. Шел и шептал, устремив взгляд в бледное весеннее небо, по которому скользили паутины облаков, он еще шептал, когда воздух рассек яростный окрик:
— Ein jüdisches Kind![31]
Он продолжал шептать и тогда, когда, словно камень, брошенный «блинчиком» в воду, шлепнул выстрел. Он почувствовал пальцы жены, дрожащие и липкие от пота, она нащупывала его руку, как слепая. Услышал ее скулящий стон. Тогда он замолчал и медленно обернулся.
На краю мостовой тряпичной куклой лежала, вся в крови, маленькая фигурка. В воздухе таял тонкий дымок выстрела. Мужчина шел медленно, и эти несколько шагов показались ему длинным бесконечным путем. Он наклонился, поднял ребенка и погладил копну светлых волос.
— Deine?[32]
Держа в объятиях мертвую, он ответил четко, громко:
— Ja, meine.[33] — И, тихо, ей: — Прости…
Он стоял, истекая кровью ребенка, и ждал второго выстрела — в себя. Но услышал лишь крик и понял, что здесь его не убьют, что он должен идти и нести своего мертвого ребенка.
— Я понесу тебя на руках, — проговорил он тихо.
Процессия тронулась с места, будто серая, мрачная река, стремящаяся к своему устью.
Я подняла голову и заметила, что кто-то приближается. Разозлилась, хотела встать и уйти, но не смогла преодолеть лень. Достала из сумки очки: это была женщина. Маленького роста, очень худая, пожилая. Она шла медленно, ступая осторожно, будто по стеклу. А ведь туда, к пруду, ведет удобная дорога, мягкая, пропитанная влагой даже во время жары и засухи. Я знаю это, поскольку каждое лето провожу несколько дней отпуска в 3. у друзей, у которых здесь домик с прекрасным диким садом. Собираю с ними фрукты, пропалываю заросшие грядки… От них далеко до пруда. Нужно пройти через поселок, потом по шоссе до последних дворов и лишь там свернуть направо, на широкую дорогу, обсаженную тополями. Она ведет к берегу, где стоят два плоских пня, а дальше луга, заросли камыша, тростник — и никаких тропинок.
Значит, придет сюда, усядется на пенек… А я так рассчитывала на этот вечер! Есть мысли, которые чахнут под чужим взглядом, которые ранит дыхание посторонних, рушит малейшая помеха одиночеству. Я смотрела на эту женщину, как на врага. Она оказалась совсем не такой уж маленькой — теперь, когда она подходила ближе, я видела отчетливее — и не старой. Не больше сорока лет, миловидное, спокойное лицо. Только все время шла неуверенно, точно сдерживая себя. Когда она показалась из-за деревьев, то на минуту остановилась, колеблясь. Затем вошла в траву, высоко поднимая ноги, словно обжигаясь крапивой. А крапивы там нет и в помине.
«Видимо, от робости», — подумала я и, хотя только что была готова прогнать врага, едва не выпалила ободряющее: «Добрый день». Она, впрочем, не смотрела в мою сторону и, кажется, вообще меня не замечала.
