Он вдруг стряхнул с себя апатию и притаился у щели. Они возвращались. Не понимая, что делает, он воткнул палец в щель, чтобы ее расширить, и теперь видел отчетливо.
Луг, примыкающий к шоссе, был заполнен зеваками. Он узнал даже детей хозяев, которые его прятали. Люди стояли, с любопытством глядя в сторону местечка, откуда доносился тяжелый (дорога здесь шла в гору) грохот машин.
— Не могу… — проговорил он и отодвинулся в угол, но тут же поднялся и стал смотреть дальше.
Два первых грузовика он видел отчетливо. Ему показалось, что он узнал женщину, стоявшую с края с бессильно опущенными руками. Но третья машина была скрыта туманом. Никто не кричал, не звал, не плакал.
Он насчитал шесть машин, когда вдруг раздался жуткий визг. Он замер. В глазевшей толпе возникло замешательство, люди бросились к дороге.
Что случилось? Кто-то пытался бежать? Но машины не остановились, выстрелов не последовало. Гул моторов терялся в причитаниях этих зрителей. Они расходились рассерженные, громко переговариваясь.
Он едва дождался вечернего появления хозяина, весь дрожал от волнения:
— Что произошло?
— И произошло… — ответил хозяин певуче, как говорят на Волыни. — Черт бы их побрал! Свинью переехали!
Тем вечером он не притронулся к еде, всю ночь не сомкнул глаз. Сам себя спрашивал: ну как тут можно спастись?
Был еще один чердак, лес, наконец яма под хлевом, где он провел последние месяцы войны. Женщина была бедной, но кормила его, заботилась, а когда он тяжело заболел, обещала, по простоте душевной, похоронить его в саду под самой лучшей яблоней. У нее он продержался. Когда его вытащили (ходить он не мог), завшивевшего, грязного, из подземного убежища, он сказал:
— Знаете, хозяйка, когда ту свинью переехали, я не верил, что есть еще люди…
— Да, да… — ответила она, будто ребенку, а поскольку была человеком трезвым и рассудительным, про себя подумала: рехнулся бедняга от радости, о свиньях болтает!
Людеку, может, потому, что он был самый младший, комендант сказал: «Приведи Титину», — и все, не дал ему никакого списка, как тем, что чуть раньше вышли из здания юденрата и разбрелись по городу. Людек спросил: «Я сам?» — но низкий, лысоватый человек, который был комендантом, ничего не ответил и захлопнул дверь у него перед носом.
За дверью бушевали голоса. Ночь была теплая, ветреная, на реке тронулся лед, и шум воды разносился по всему местечку. В домах ни единого огонька, кромешная тьма, сон.
Он шел быстрым шагом, голос реки набирал силу — Титина жила рядом с мостом. «Добрый вечер», — мысленно произнес он и услышал, как Титина отвечает: «Bonsoir, jeune homme»[35]… «Bonsoir, Madame»[36], — поправился он, она требовала, чтобы с ней он говорил только по-французски. Письменный столик у окна, пухлый томик Ларусса[37], позолоченная обложка «Писем с моей мельницы»[38]… И затхлый запах темной комнаты. В Титине уже тогда проглядывало безумие… Эта затхлость… Она не проветривала квартиру. Под окном темные стройные молодые ели. «Еловый двогец» — так она называла свою халупу. Грассировала, как и подобает учительнице французского.
— Comment va ta maman?[39]
— Merci, elle va bien[40].
Мама в ночной рубашке, даже халат не надела.
— Людек, за тобой прислали… — И сразу в плач. — Сыночек мой…
В вырезе ночной рубашки дряблая шея, гусиная кожа, лишенные жировой прослойки складки.
Он одевался тщательно, брюки, куртка, кепка с блестящим козырьком.
— Мама, где дубинка?
— Я Марциняков попрошу, в сарае спрячешься… Сыночек…
Месяцем раньше она плакала, потому что его не взяли. Обивала пороги в надежде на протекцию, часами просиживала в коридоре юденрата перед дверью председателя. Говорила: «Хочу тебя спасти».
— Не устраивай истерику, мама. Сейчас…
Она поднесла руки к шее, словно хотела себя задушить. Это был жест крайнего отчаяния, потому что именно так она душила себя в ту ночь, когда забрали отца.
— Я не знала… Не думала… — выдавила она с трудом. Схватила его за плечо. Он высвободился осторожно, но решительно:
— Перестань, мама, мне надо идти.
Она хотела его обнять и поцеловать, он остановил ее взглядом, хотя знал, чт
Милая пани Зофья, la belle Sophie[42], и ее маленький мальчик! Голос у пани Титины низкий и хриплый как у колдуньи. Шелестит длинное платье из блестящей ткани, на ногтях поблескивают корочки запекшейся крови. «Не хочу конфету, нет!» — «Он привыкнет, привыкнет», — хрипит голос колдуньи, а мать заливается беспечным смехом: «Почему вы не проветриваете квартиру, Титина?»
