Первой молчание нарушила она.
— Мы туда поехали впервые, постаревшие на пять лет. Хотя нет, какие пять — пятьдесят! Я говорила Олеку: смотри, вот мост… здесь мы спали… а городок В. помнишь? А станцию в Н.? Мы там купили билеты и побоялись зайти в поезд. «Подумай только, — говорила я ему, — мы живы, мы вместе… нам ничто не угрожает…» Я была счастлива. Махала рукой в окно поджидавшему нас на станции дяде… хозяину. Сели мы на телегу, устланную соломой, сердце у меня колотилось. Я ждала, что за поворотом покажется хата, сад. Забыла, что там новый дом стоит. Красивый, но та хата меня согрела бы, а дом? Дом как дом. С красной крышей. На пороге хозяйка, вся нарядная, а мне обидно, потому что, хоть я смеюсь, целую ее, жаль мне той старой лачуги. Приглашают внутрь — чисто, полы выкрашены красным, на окнах ситцевые занавески. На столе — копченое мясо, водка. Олек сразу понял, что со мной, и говорит тихонько: «Не будь истеричкой…» — а вслух нахваливает, как все прекрасно устроено. Хозяин уже наливает водку, угощать собрался, а хозяйка: «Нет, вы сперва дом посмотрите».
Начали с кухни, потом гостиная, спальня, еще одна — сына, который с войны вернулся. Хотим уже обратно идти, и тут они говорят: «А мы и о вас не забыли — глядите!»
Хозяин отодвигает шкаф, смотрим — белая, пустая стена. Но когда он наклонился и потянулся к половице — я схватила Олека за руку. Еще и не видела ничего, но движение такое знакомое.
Дядя поднял красную, натертую мастикой доску и сказал, чтобы мы заглянули внутрь: «Вот, теперь, если что, не будете ютиться как куры, не убежище — картинка, со всеми удобствами!»
Я наклонилась и увидела лестницу, ведущую в глубь маленькой, темной, без окон, без дверей, каморки. Там стояли две кровати, два стула и стол.
Поезд трясся на стрелках, ускорял ход. Мы подъезжали к городу. Небо тускнело, за окном проплывали загородные домики, защищенные низкими, ровно постриженными живыми изгородями.
— Как с этим смириться? — спросил мужчина. — Нас приговорили там прятаться, вынесли смертный приговор. И кто? Хорошие люди, которые желают нам только добра… Вот это меня и пугает… По доброте душевной готовить убежища! Понимаете, что это значит? Там, в новом доме, я будто склонился над собственной могилой… Страшно…
— Страшно, — повторила я, сказала что-то о людях, зараженных войной, и устыдилась: пустые, избитые фразы.
Но они уже не слушали, спешили к выходу, шли быстрым, нервным шагом, словно пытаясь от чего-то спастись.
Девушка положила руку ему на плечо. Маленькую, ухоженную руку с розовыми лепестками лакированных ногтей.
Она сказала:
— Не надо больше об этом, милый. Ты же обещал…
Они шагали по крутой гористой тропе. Страна, где они находились, только что потерпела поражение, но здешних мест война не коснулась, и все вокруг выглядело чисто и весело. Особенно прекрасны были луга, покрытые буйной, давно не кошенной травой. В траве пестрели цветы и звонко стрекотали кузнечики. Лето в этом году наступило раньше обычного: июнь едва начался, а воздух уже был напоен запахом цветущих лип.
Юноша и девушка были очень молоды. Они шли на прогулку в горы. Когда девушка сказала «не надо больше», юноша смущенно улыбнулся и тихо, как бы извиняясь, попросил:
— Ты понимаешь, мне необходимо обо всем этом рассказать до конца. А поскольку, кроме тебя, у меня никого нет… Это как заноза, сидит глубоко, и нужно ее вытащить, а то загноится. Понимаешь?
— Понимать-то я понимаю, но нельзя же так все время, без конца, все об одном и том же. Ведь ты уже… — девушка заколебалась, они и знакомы-то были всего неделю, — вот уже несколько дней ты все рассказываешь и рассказываешь. Я ведь для твоей же пользы. Но если ты считаешь, что так будет лучше…
Она беспомощно развела красивые руки.
— Здесь чудесно, — сказал юноша. — Это мы хорошо придумали пойти погулять. Ты придумала. Ты теперь всегда что-нибудь хорошее придумывай, а то я пока еще никуда не гожусь.
— Не огорчайся. Я тоже сначала думала, что никогда больше не обрадуюсь обновке, — засмеялась девушка.
На ней было светлое платье, пестрое, как весенний луг.
— Ты! Тебе необыкновенно повезло. Ты все время просидела в деревне, кормила кур… Ну что же ты сразу сердишься, тебе же в самом деле повезло, и поэтому ты такая славная и спокойная и так ужасно мне нужна. Какие у тебя красивые ноги! Я их когда-нибудь нарисую. Мне обязательно надо сдать на аттестат зрелости и идти учиться. Я всегда хотел быть художником. Всегда, то есть до войны. Но тогда мне было тринадцать лет…
Они вошли в лес. Лес был густой, хвойные деревья стояли шеренгами, как солдаты. Под ногами мягко пружинила хвоя.
— В таком случае, — сказала девушка, — вечером мы пойдем в кино. Или куда-нибудь на танцы? Ладно?
Юноша нагнулся, поднял с земли шишку, понюхал ее.
— Давай отдохнем, — предложил он.
Они легли навзничь, лицом к небу. Небо над лесом простиралось чистое, светло-голубое.
