— Моя мама была бы очень рада, — сказал юноша. Глаза его были закрыты, длинные ресницы подчеркивали нездоровый цвет лица. Он подождал немного, но девушка не спросила «почему». Он заговорил снова: — Она была бы очень рада, если бы знала, что я лежу в лесу с девушкой, которую люблю, лежу себе в лесу, а день такой чудный, веселый, и ничто мне не грозит. Она ведь, наверное, об этом думала, когда…
Он снова умолк. Девушка лежала неподвижно, закинув руки за голову, и жевала травинку.
— То, как с мамой получилось, было хуже всего, — сказал юноша. — Хуже земляники в лесу, когда я неделю ел листья и коренья, хуже, чем когда меня били в лагере. У тебя руки точь-в-точь как у моей матери. Она была очень красивая. Мы жили в маленькой, грязной комнатке, отец был уже в лагере, нам нечего было есть. Но моя мать по-прежнему была красивая и веселая и никогда при мне не показывала, что боится. А я боялся ужасно. Она тоже боялась, я знал, по ночам меня часто будил тихий плач, но я лежал тихонько, как мышь, чтобы она могла выплакаться. Перед тем как это случилось, то, что я сейчас тебе расскажу, мать стала реже плакать по ночам, потому что мы вот-вот должны были получить документы и перейти на арийскую сторону. Теперь уж я не мог спать, боялся, что бумаги не придут вовремя, опоздают. А она была спокойна, все учила меня разным молитвам и тому, как надо креститься и петь колядки. Потому что как раз приближалось Рождество. И в ту ночь я тоже не спал. Я слышал, как они вошли в подъезд, но со страху у меня отнялся голос, я лежал оцепенелый и не мог даже позвать маму. На первом этаже раздались вопли, там били… Я крикнул только тогда, когда они уже поднимались по лестнице. Ступени скрипели… Я до сих пор слышу, как они скрипят, — смешно, верно?
Он замолк и прислушался. Дохнул ветер, с деревьев упало несколько шишек. Было жарко, как перед грозой.
— И как она это сделала? Просто не поверишь — в одну секунду. Я потом часто думал, что она, верно, заранее к этому приготовилась, уж очень ловко и быстро она все тогда сделала. Вскочила с кровати, одним махом запихнула постель в ящик комода, в мгновенье ока сложила свою раскладушку и задвинула ее за шкаф. Затем схватила меня за руку и втолкнула в угол за дверью. И прежде чем они стали ломиться в дверь, распахнула ее широко и гостеприимно. Тяжелая дубовая дверь притиснула меня к стене и полностью заслонила. В комнате осталась одна кровать и один человек. Я услышал, как мать спросила по-немецки «В чем дело?» таким спокойным голосом, словно разговаривала с почтальоном. Они ударили ее по лицу и велели, как есть, в ночной рубахе, сойти вниз…
Он перевел дыхание.
— Вот, собственно, почти и все. Почти… Вот только — когда мать прижала меня дверью к стене, я, сам не знаю как, ухватился за дверную ручку и притянул ее к себе изо всех сил, хотя дверь и без того не закрылась бы, она была тяжелой, а пол неровный. — Юноша замолчал, отмахнулся рукой от пчелы. — Много бы я дал, чтобы не было этой дверной ручки… — и с извиняющейся улыбкой прибавил: — Ты уж потерпи, моя милая…
Он тихо повернулся на бок и заглянул девушке в лицо. Оно слегка порозовело и было прелестно. Приоткрыв теплые губы, девушка дышала спокойно и ровно. Она спала.
Она говорит, что все уже хорошо, потому что прошла те-ра-пию, и врач, очень хороший, ей помог. Она веселая, живет в веселой комнате, сама там все устроила, сама сшила занавески из муслина, сама вышила скатерть, сама, сама, сама, а кто ж еще?
— Я одна-одинешенька.
Некоторые слова она произносит отчетливо, отделяя слоги паузами, может, чтобы подчеркнуть их значение, а может, это осталось у нее с тех давних пор. Она много лет провела в детском доме, а теперь у нее свое жилье, и работает она на фабрике одежды. Любит шить. «Когда шьешь, не надо говорить», — смеется она. Нет, ей не трудно говорить, нет. Те-ра-пия очень ей помогла, но — задумывается — она не слишком склонна болтать. Привыкла молчать, так эта привычка у нее и осталась.
Смотрит внимательно, хорошо ли я ее понимаю.
— Привычка — вторая натура, — объясняет она.
У нее гладкое лицо ребенка, хрупкая фигурка.
— Когда меня нашли, я была как обезьянка. О-безь-ян-ка. То ли человек, то ли зверек. У меня были такие длинные худые руки, волосы до пояса и тело, покрытое струпьями. А говорила я… вот так… — Она смеется и делает какие-то жесты руками. — Меня спрашивали: кто ты? А я… вот так, — пожимает плечами, разводит руками. — Как тебя зовут? А я… вот так. Сидела во дворе на корточках, вокруг люди, дети на меня пальцем показывают: обезьянка. А старшие опять: немая, немая жидовка. Вы понимаете?
Она подливает мне чай, придвигает поближе печенье, которое сама испекла.
Она любит готовить, любит печь.
— На фабрике меня называют Веселая Зося.
