Наоми сидела в приплюснутом кресле-мешке, то есть почти на полу, в маленькой, тоже словно приплюснутой гостиной. Аростеги принес ей зеленый чай. Свет в комнате был таким же тусклым, каким казался снаружи, из-за двери, и сумрак усиливал сковывавшую Наоми тревогу. Задние раздвижные двери, стеклянные, грязные, открывались во тьму. Теперь она разглядела Аростеги: осунувшийся, небритый, седая шевелюра с редкими темными прядями немыта, нечесана, одежда помята – вероятно, он в ней спал. Однако все это почему-то делало профессора еще привлекательней, и Наоми понимала: вот где причина ее беспокойства, а страх здесь ни при чем.
– Спасибо.
Она взяла чашку. Аростеги сидел напротив, на сложенном диванчике-футоне, и, обхватив свою чашку руками, будто греясь, тоже пил чай. От него вроде бы доносился какой-то аромат, вызывавший смутную ассоциацию с Японией и в общем приятный.
– Итак, у вас есть фотоаппарат. Это хорошо. И вы захотите снимать. Я и сам сделал фотографии. Весьма впечатляющие.
После этих слов Наоми поняла, что засевшее внутри беспокойство наконец переросло в испуг, а то и в настоящий страх. Она гнала от себя образ этого человека, который, благоухая ароматными миазмами, скрупулезно фотографирует частично съеденную голову жены. Может, Аростеги и запостил те фотографии? Тогда кто он – наглый убийца или извращенец?
Наоми поспешила заполнить затянувшуюся паузу, пробормотала, слегка запинаясь:
– Вы? Делали фотографии? А… документальные или художественные?
Аростеги нехорошо засмеялся. Долго вытряхивал из пачки, лежавшей рядом на диване, японскую сигарету, закурил, снова засмеялся, выдыхая в сторону Наоми облачка дыма.
– Теперь курю только японские. Хочу стать японцем. Никогда больше не заговорю по-французски. Никогда. Говорят, Толстой выучил древнегреческий очень быстро, как только всерьез им занялся. Я тоже быстро выучу японский. А до тех пор буду говорить только на английском и немецком. Философствовать, по крайней мере, лучше на немецком. Но, может, я сделаю так, что и японский станет важным языком для современной западной философии. Если хватит времени.
– Фотография говорит на языке, понятном всем. Поэтому вы ею занялись? – Наоми прощупывала почву.
– Мне кажется, вы видели мои работы, – сказал Аростеги. – И можете сами сказать, документальные они или художественные. Я думаю, и то и другое.
– Я видела ваши работы?
– В интернете. Знаменитые снимки моей жены. Я выкладывал их в Сеть с университетского компьютера, из Тодая. – Аростеги снова рассмеялся, коротко и сухо. – Об этом еще не известно.
– Вашей жены?
Наоми хотела, чтобы вопрос прозвучал глуповато – так и получилось, – сейчас она прикидывалась наивной американкой, которую легко поразить; занимаясь журналистикой, Наоми часто играла эту роль.
– До и после. В основном после. Вот эти-то последние всех и интересуют. Уверен, вы их видели. На
Аростеги поднялся, наклонился к Наоми, подлил чаю. Хотя ее чашка оставалась почти полной. Зачем он это сделал? Чтобы напугать, спровоцировать? Непроизвольно Наоми слегка отпрянула.
– Не хотите сделать парочку снимков? Сфотографировать меня в день нашего знакомства? Для истории. Вы сказали, у вас есть вспышки. Я не люблю яркий свет в доме. Не могу думать при ярком свете. Но вспышка, озарение нам не помешает.
Наоми разместила в комнате три беспроводные вспышки
– Какой большой у вас фотоаппарат. Профессиональный. Этого, конечно, следовало ожидать. Я тоже снимаю на цифровой, только маленький, как говорится, ширпотребный. Мне хотелось бы обучиться у вас приемам профессиональной фотосъемки. Отчасти поэтому я настаиваю, чтобы вы жили здесь, пока делаете интервью. Тогда и мне будет польза.
