Она даже накрасилась, уложила волосы и позволила матери доделать ее макияж. Мать обладала всеми косметическими товарами, о которых по телевидению постоянно сообщалось, что их практически невозможно достать из-за вражеского эмбарго. Чаще всего за этими сообщениями следовал разговор с министром здравоохранения Рейха Конти о том, насколько макияж бесполезен, так как – всегда подчеркивал он – «здоровая женщина тоже красива!».
Мать не только обладала косметикой, но и разбиралась в ее применении: когда Хелена подошла к зеркалу, то увидела девушку, которую не знала, но показавшуюся ей симпатичной. Возможно, не такой красивой, как метиска с обжигающими глазами, но все-таки симпатичнее той Хелены Боденкамп, которую обычно встречала по утрам в зеркале в ванной.
То, что она увидела себя настолько изменившейся, не прошло бесследно. На самом деле вся эта процедура постепенно начинала ей нравиться – так сказать, из научного любопытства, что все возможно.
Мать, напротив, становилась более нервной с приближением обеденного перерыва.
– Дай ему шанс, – упрашивала она снова и снова, – просто дай ему шанс.
На что Хелена каждый раз отвечала: «Да, да». Но, похоже, это звучало не очень убедительно.
Берта уже накрыла стол в столовой, а из кухни слышалось, как неторопливо брякает посудой Йоханна, в том ритме, который выдавал, что все идет по плану. Если бы произошел какой-нибудь сбой или заминка, все сразу зазвучало бы по-другому; Хелена знала разницу с самого раннего детства.
Часы в прихожей показывали 12:02, когда в дверь позвонили.
– Это он! – объявил очевидное отец и пошел открывать, пока Хелена с матерью ждали в зале, пышно разодетые, чтобы поприветствовать гостя, якобы лучшую партию из всех. Хелена стояла именно в том месте, где солнечный свет, проникающий в это время через окно в крыше, окутывал каждого, кого касался, прямо-таки мистическим блеском.
Перед входной дверью что-то затянулось. Они слышали, как говорит отец, и еще один звучный голос, произносящий слова в нос. Казалось, мужчины нашли общий язык.
Потом наконец вошли. В дверях зала он казался только силуэтом на фоне яркого света снаружи, затем прошел внутрь, огляделся, пока его взгляд не остановился на Хелене: Лудольф фон Аргенслебен.
Это был самый уродливый мужчина, которого Хелена когда-либо видела.
Вежливый отказ появился на лице Цецилии Шметтенберг.
– Вот так сюрприз, – сказала она. – Только у меня, к сожалению, совсем нет времени, я жду гостя, который в любой момент…
– Твой любовник не придет, – грубо прервал ее Леттке. – Так что у тебя есть время. И будет лучше, если я войду, чем мы станем обсуждать все это здесь, в коридоре.
В коридоре было пустынно и тихо, но на некотором расстоянии раздался шум открывающейся двери и зажужжал лифт. Пахло розами, чистотой и дорогими сигарами.
– Что? – обомлела она. – О чем это вы говорите?
– Я говорю о Хайнрихе Кюне. Или мне лучше сказать: об Урии Гольдблюме?
Теперь в ее глазах читался настоящий ужас. Ему это понравилось, напряжение превратилось в возбуждение, в предвкушение. Она не подозревала, что это только начало.
Он кивнул в сторону комнаты позади нее, большой, яркой, залитой светом.
– Теперь ты хочешь меня впустить?
Лудольф фон Аргенслебен был одет в дорогой костюм, но и тот не мог скрыть, насколько кривым он вырос. Его плечи перекошены вправо, а ноги двигались причудливо, по-разному.
Лицо бледное и тестообразное, волосы цвета пепла. На его непропорциональных губах, которые выглядели как два криво срезанных куска резины, выступало презрительное выражение, а бледные глаза казались такими безжизненными, словно они сделаны из стекла. Возможно, ему и было за тридцать, но тогда он самый старый тридцатилетний, которого Хелена когда-либо видела в этом возрасте.
Он принес букет роз для матери Хелены и великолепную орхидею для нее самой. И то и другое вручил по всем правилам, и все же в его манере было что-то снисходительное и в то же время что-то невероятно отчаянное – как будто он совершал нечто подобное уже в пятисотый раз, потому что до сих пор никому не нравился.
И Хелена понимала это слишком хорошо, он ей тоже не нравился. Ей потребовалось совершить над собой усилие, только чтобы протянуть ему руку, на которой он запечатлел поцелуй.
– Рад познакомиться с вами. – Его голос звучал как у капризного ребенка.
– Спасибо, – ответила Хелена и притянула руку к себе. Его близость ощутилась как прикосновение к чему-то ужасно холодному и тяжелому, и все те вежливые слова, заготовленные ради родителей, мгновенно улетучились из памяти.
Последовал момент неловкого молчания, которое мать наконец-то нарушила, воскликнув:
– Пойдемте же в гостиную! Йоханна приготовила аперитив.
– Великолепно, – отозвался Лудольф и не отступал от Хелены, когда все пошли.
Ойген Леттке сидел за маленьким столом, рядом с которым в ведерке со льдом охлаждалась бутылка шампанского, и наблюдал, как Цецилия Шметтенберг беспокойно расхаживает по комнате, прислушиваясь к телефону около своего уха.
Наконец она сдалась.
– Он не отвечает.
– Как я и говорил, – невозмутимо произнес Леттке.
