Лудольф задумчиво кивнул.
– Означает ли это, что у кого-то могут быть проблемы со здоровьем, но при этом он обладает хорошей наследственностью?
– Конечно, – ответил отец, – если речь идет не о наследственных болезнях или заболеваниях с наследственной предрасположенностью. Но в случае, если причиной являются только нарушения развития в широком смысле – болезни в детском возрасте, которые не вылечены полностью, недостаточное питание, нехватка витаминов и тому подобное, – наследственные задатки все равно могут быть превосходными.
Бледное лицо их гостя оживилось.
– Герр доктор Боденкамп, – заявил Лудольф, явно ошеломленный, – вы только что всего несколькими простыми словами прояснили загадку, которая много лет сильно меня занимала. Видите ли – когда я узнал о присвоении мне расового статуса «А», что для меня осталось непонятным, поскольку, как вы, несомненно, заметили, я страдаю определенными физическими нарушениями…
Хелена затаила дыхание. Ох, на редкость прожженный малый! У нее возникло предчувствие, что он вот-вот превратит предполагаемый смертельный удар в победу.
Отец окинул его холодным взглядом.
– Ну, возможны нарушения развития. Когда вы родились?
– В 1907-м.
– Хм. В то время у нас был экономический кризис, если я правильно припомню, но мне ничего не известно о голоде в немецких землях в эти годы…
– Моя мать, когда я родился, была весьма болезненной, – произнес Лудольф. – И в то время у нас был еврейский врач. Только когда отец прогнал его со двора и пригласил врача немецкой крови, уроженца Рейнской области, стало лучше.
Отец одобрительно кивнул:
– Вполне закономерно. Неправильное лечение. Предполагаю, из-за некомпетентности, а не злонамеренного умысла.
Лудольф так же кивнул, в том же ритме:
– Предположим, что так.
– Статус «А»?
– Так и есть, – сказал Лудольф. – Я сам безгранично удивлен.
– Как вы об этом узнали? Это не та информация, к которой есть доступ у обычного гражданина.
Лудольф фон Аргенслебен снисходительно улыбнулся.
– А я никогда не утверждал, что являюсь обычным гражданином.
Цецилия Шметтенберг повиновалась ему. Окинула его напоследок озлобленным взглядом, издала, хотя и едва слышно, звук негодования и двинулась с места. Подошла к двери, открыла ее, повесила на дверную ручку снаружи тяжелую металлическую табличку с надписью «Просьба не беспокоить». Закрыла дверь и повернула ключ, вставленный в замочную скважину изнутри, жестом, говорившим о капитуляции, поражении, признании, что он победил, а она проиграла.
Взгляд Леттке все это время был прикован к ее бедрам, без конца непроизвольно раскачивавшимся из стороны в сторону, поскольку она носила туфли на высоком каблуке, и к ее заднице, которой он вот-вот посвятит себя самым изысканным и похотливым способом. Его удовольствие будет страданием для нее, и именно это добавит ему еще больше наслаждения.
Она обернулась, истинная женщина, подошла к нему, процокав каблуками, встала перед ним, расстегнула верхнюю пуговицу платья…
И остановилась.
– Это была не моя идея, – произнесла она.
– Что? – раздраженно переспросил Леттке.
– С рукояткой щетки. Это была не моя идея. Это все придумал мальчик, который организовал встречу, – с забавным прозвищем
Леттке вдруг услышал, как кровь запульсировала у него в ушах. Она отклонилась от сценария. Она пытается найти отговорку. Она еще не сломлена, еще не капитулировала! Она до сих пор думает, что у нее всё под контролем!
Он ощутил порыв встать, ударить ее и отшвырнуть так, чтобы она упала на пол, сорвать с нее одежду и просто взять ее. Но что-то в нем предостерегало не поддаваться этому порыву: во-первых, она высокая и сильная, так что вовсе не обязательно ему удастся сбить ее с ног, а во-вторых, так он предаст весь свой великолепный план, над которым работал все эти годы.
Поэтому он только резко сказал:
– Теперь уже это не имеет значения. Продолжай.
– Я их всех едва знала, понимаешь? Даже девочек. Ну, то есть кроме Веры. Она была из моего класса и уговорила меня пойти с ней…
– Это. Не. Имеет. Значения, – прошипел он, чувствуя, как горят его глаза. – Согласилась – получай. Не забывай, о чем идет речь. Ты либо покорно исполняешь то, что я говорю, либо отправишься в лагерь вместе со своим еврейским любовником…
– Да, хорошо, хорошо.
Поспешно произнесла эти слова, опустила глаза, быстро расстегнула следующие три пуговицы, пока не вспомнила, он велел ей делать это медленно, медленно и соблазнительно: так и сделала, и сделала это хорошо. Наверное, практиковалась. Леттке почувствовал, как его член отвердел. Ого – становится все лучше, черт возьми!
– Я сделаю все, что ты захочешь, – сказала она хриплым голосом, снимая платье, которое сидело на ней как влитое. – Не волнуйся.
