– Альма сказала, что в твоей семье были случаи алкоголизма – это правда?
Хелена поклялась, что это всего лишь глупая шутка, и также вычеркнула имя своей золовки.
Игра продолжалась на протяжении нескольких месяцев и закончилась тем, что она вычеркнула все имена из списка. Она не найдет никаких союзников в имении «Аргенслебен». Все обо всем докладывали Лудольфу.
Отчаяние, охватившее Хелену впоследствии, оказалось неожиданно сильным – возможно, потому, что во время многочисленных бесед она переживала минуты откровений и снова начинала надеяться. Она вновь спряталась на кладбище, где могла быть предоставлена сама себе, орошала могилы, обрывала засохшие лепестки и завидовала мертвым, потому что у них жизнь уже позади.
Однажды к Хелене обратилась служительница кладбища, худая женщина с обветренным лицом, испещренным тысячами морщин, и длинными седыми волосами, собранными на затылке простой резинкой.
– Я часто вас здесь вижу, – сказала она, уперев грязную руку в бедро. – Десятилетиями никто не заботился о могилах семьи, и теперь вдруг вы этим образцово занимаетесь.
Хелена посмотрела на нее с неловким чувством, как будто ее поймали на чем-то запретном.
– Мне больше нечего делать, – призналась она.
– Полагаю, вы жена Лудольфа?
– Да, – сказала Хелена, чувствуя, что ее лицо рассказало женщине всё так же красноречиво, как и та на нее посмотрела.
Но в ее взгляде чувствовалось тепло.
– Я только что заварила себе чай в служебном помещении. Хотите выпить чашечку?
В такой момент и в подобной ситуации устоять было невозможно.
– С удовольствием, – ответила Хелена.
Служебное помещение представляло собой тесное пространство рядом с кладбищенской часовней, сильно натопленное огромной кованой печью, на которой кипел чайник с чаем. На древнем письменном столе стояли телефон и платежное устройство, самодельная полка прогибалась под вековыми, запыленными папками и тетрадями, а оставшееся пространство занимали два стула.
– Мне всегда приходится быть начеку – вдруг они заберут у меня печку, чтобы переплавить в пушки, – сказала женщина, наливая чай из красного эмалированного металлического чайника в две неодинаковые чашки. – Чай я сама смешала из собранных луговых трав. На вкус ужасный, но у меня есть много коричневого сахара.
Они сосредоточенно размешивали его в чае до тех пор, пока он не стал на удивление сладким, и Хелена вспомнила, как в детстве сидела на кухне у Йоханны и та утешала ее таким же сладким чаем, когда она поссорилась с Армином или разодрала коленку.
– Меня, кстати, зовут Вальтрауд, – сказала женщина. – Вальтрауд Клюгер, если точнее. Я слежу за кладбищем с тех пор, как кладбищенский садовник ушел на войну. Вернее, с тех пор, как его забрали. Он не был настолько глуп, чтобы отправиться туда добровольно.
– Хелена, – произнесла Хелена. – Хелена фон Аргенслебен.
Женщина посмотрела на нее.
– И как долго?
– Что, простите?
– Имею в виду, как долго вы уже женаты.
– О… Девять месяцев, примерно.
Еще один испытующий взгляд.
– Вы не выглядите особо счастливой, если позволите мне сделать такое замечание.
У Хелены внезапно возник ком в горле, и она не смогла ничего ответить.
– Честно говоря, – продолжала Вальтрауд, – меня бы потрясло, если бы это было не так. – Она подняла чашку, сделала глоток чая.
Хелена прошептала:
– Да, так и есть.
Вальтрауд ничего не сказала, только продолжала потягивать чай и смотреть на нее. В ее взгляде было такое явное предложение выслушать ее, открыто, доброжелательно и без осуждений, и Хелену буквально прорвало, она рассказала ей все: что брак с Лудольфом всего лишь сделка, чтобы увезти ее любовника, дезертира, в безопасное место; что она страдает, не зная, как у него обстоят дела, и понимая, что больше никогда его не увидит, и что в этом браке она чувствует себя чуть ли не племенной кобылой.
– Не знаю, как долго я еще выдержу, – призналась она наконец. – Я бы уже хотела умереть.
Когда она это произнесла, она обнаружила себя в объятиях незнакомой женщины, не в состоянии вспомнить, когда и как она там оказалась. Испуганно вздрогнув, она высвободилась из объятий, упала на стул и обеими руками вытерла слезы с глаз и щек.
– Извините. Я… я не должна была…
– Со мной каждое слово в безопасности, дитя мое, – сказала Вальтрауд, спокойно наливая чай. – Здесь у нас в округе жили четыре еврейские семьи. Никто из них сегодня не находится в лагере, им всем удалось сбежать за границу. И Лудольфа безгранично раздражает, что он не знает, кто за этим стоит.
Хелена широко раскрыла глаза.
– Вы?
Вальтрауд наклонилась вперед.
– Положа руку на сердце – вы этого хотите? Бросить мужа и бежать к своему любимому в Бразилию?
– Ничего не выйдет, – со вздохом ответила Хелена. – Лудольф в мгновение ока заблокирует мой паспорт. Я даже не знаю, где можно получить разрешение на выезд. А если забронирую переправу на корабле, Лудольф это заметит, как только заглянет в наши счета!
Вальтрауд очень-очень медленно покачала головой.
– Я только задала вам вопрос, – тихо сказала она. – Если ваш ответ на него: «Да, я хочу», я точно скажу вам, что делать.
