Подъехали к главному зданию. Оттуда вышла женщина в белом сестринском костюме, открыла одну большую дверную створку и застопорила ее.
Добришовский вышел из машины.
– Хайль Гитлер, – поприветствовала его женщина. – Транспортировка из Берлина, полагаю?
– Да, – ответил Добришовский, тоже поднял руку и назвал свое имя.
– Я сестра Ида, – представилась женщина с замысловато заплетенными волосами, которой на вид было около пятидесяти лет. – Вы родственник?
– Нет, – сказал Добришовский. – Всего лишь коллега. Он… у него больше нет родственников. Но врачи сказали, будет неплохо, если бы его сопровождал тот, кого он знает. Кого знал.
Сестра Ида понимающе кивнула.
– Ну, это не повредит, думаю. Это наш первый подобный случай, скажу я вам.
– Да, мне уже говорили.
Тем временем водитель и санитар открыли заднюю дверь экипажа и вытащили носилки, к которым был привязан Ойген Леттке. Его глаза были открыты, неподвижный взгляд устремлен в пустоту, а из уголка рта по щеке стекала струйка слюны.
Они последовали за сестрой в светлую, хорошо проветриваемую одноместную палату. Небольшого размера, но, подумал Добришовский, для того, кто никогда больше не встанет с постели, достаточной величины.
Леттке отстегнули и переложили в постель. Как раз в тот момент, когда сестра начала прикреплять к нему провода всевозможных приборов, вошел врач.
– Дальман, – сказал он, вытаскивая из кармана халата чистый носовой платок и вытирая струйку слюны с лица Леттке. – Кто из вас друг?
Добришовский поднял руку, представился и тут же поправил:
– Друг – громко сказано. Мы были коллегами – вот почему я его знаю. Так что можно сказать, что мы знакомы.
– Как бы то ни было, – произнес врач, – вы, во всяком случае, тот, кто может рассказать мне, что именно произошло, не так ли? Мне только известно, что речь идет о неудавшемся самоубийстве с повреждением мозга.
Двое других сложили носилки и удалились. Добришовский облизнул губы.
– Итак, как я уже сказал, мы с герром Леттке были коллегами. Еще в Веймаре. Теперь я в Берлине. В любом случае герр Леттке был уволен по ряду причин, и мой прежний начальник, герр Адамек, беспокоился за него. Мать Леттке умерла незадолго до этого, была убита английской авиационной бомбой… так или иначе, Адамек предположил, что было бы целесообразно включить Леттке в список людей, за которыми ведется автоматический контроль компьютерной системой. В то время это еще был эксперимент, никто не знал, способны ли компьютеры на что-либо подобное, но, во всяком случае, так мы и сделали.
– Понимаю, – сказал врач. В руках он держал папку-планшет с медицинскими документами.
– Это оказалось довольно хорошей идеей, потому что в связи с поездкой в Берлин Леттке – он был призван на фронт после увольнения – совершил некоторые действия, которые показались компьютерной системе необычными. В частности, Леттке поселился в Берлине в одном из самых дорогих отелей, ценовая категория которого значительно выше, чем он мог себе позволить, – но только на одну ночь, а на остальные ничего не забронировал. Насколько мне известно, компьютер пришел к выводу – существует опасность самоубийства, по крайней мере, он предупредил полицию, и те немедленно вмешались. Говорят, они оказались у его гостиничного номера как раз в тот момент, когда он выстрелил себе в голову; они услышали выстрел через дверь.
– Ага, – кивнул врач, и они оба невольно посмотрели на неподвижно лежащего человека. Шрамы от ранения все еще были видны на его голове.
– Видимо, не так-то просто убить себя выстрелом в голову, – предположил Добришовский. – Нужно делать это правильно. Леттке, во всяком случае, не удалось сделать это правильно. Он не умер, но получил тяжелое ранение, и его сразу же доставили в Шарите. Там он долго пролежал в коме, в какой-то момент очнулся, но умственно неполноценным. Он никогда уже не сможет вернуться к обычной жизни и, в общем, мог бы стать кандидатом на эвтаназию, если бы он, хм…
– …не был арийцем с расовым статусом ААА, – продолжил его фразу врач. – Да. Глупо растрачивать такой потенциал. В конце концов, этот инцидент не повлиял на его генетический материал.
– Верно, – сказал Добришовский, пытаясь игнорировать зависть, которая возникла в нем, – врачи говорят, что… в общем,
– Это важное условие, разумеется, – заметил врач.
Тем временем в комнату молча вошел еще один мужчина. Одетый в черный кожаный плащ, слегка волочивший одну ногу и поразительно криво сложённый, прямо-таки безобразно. Но он излучал авторитет человека, знающего себе цену, кивнул Добришовскому, когда тот посмотрел на него, а затем обратился к врачу.
– Доктор Дальман?
– Ах, – поспешно воскликнул он, – позвольте вас представить? Герр Добришовский, сопровождающий пациента, – герр фон Аргенслебен, рейхслейтер «Лебенсборн»-Юг.
Мужчины кивнули друг другу.
