Она сползает по стеночке к полу, обнимает колени. Может, Джоэль привезет ей ананасовую эмпанаду, хоть она и не голодная и почти не помнит, когда была голодной в последний раз. Голод давно заменила холодная боль – как давящий на диафрагму кулак. Она почти привыкла к ней – к этой тяжести печали, будто от камня на мехах ее диафрагмы. А может, и не привыкла, а боль ослабла? Она считает обещание миз Розо пророчеством. Если продержаться, она узнает тайное заклинание и перестанет чувствовать боль. Каждое утро она ставит крестик в мысленном календаре: еще на день ближе к ослаблению боли. Она пытается глубоко вздохнуть, даже вытянуть ноги на холодном полу, чтобы диафрагме хватало места. Не получается. Не получается надышаться. Не получается сдвинуть камень и вздохнуть полной грудью. А ведь это первое, чему он их учил: как дышать. Где находится диафрагма и насколько несравнимо она важна – может, превосходит по важности даже мозг. Когда они освоят трехчастное дыхание, объяснял он, произойдет две вещи: они осознают истинное измерение диафрагмы – и истинный размер ее власти. До сих пор они пользовались дай бог половиной (а то и третью!) ее полного объема. Хуже того – они, наверное, думают, будто их тела подчиняются мозгу. Нет. Лишь диафрагме – раскрытой в полный объем, регулирующей вдох и выдох, знакомящей нас с собой и с миром, допускающей трезвое мышление, – подчиняются тело и разум, которые, конечно же, суть одно и то же. А Сара не просто потеряла контроль над диафрагмой, она, может быть, потеряла ее целиком. Ее узурпировал камень.
Она вытягивается в полный рост на леденящем спину полу пустого коридора. Почему это не ковер или дерево? Могут ли мягкая текстура или теплая температура изменить суть воспоминания? Беспощадные твердость и холод линолеума навсегда станут для Сары одним из неотъемлемых уроков этой школы. Лежа на спине в коридоре под доской объявлений, она впервые за год по-настоящему пробует. Для этого приходится сдвинуться ближе к середине коридора, чтобы руки и ноги раскинулись и не касались друг друга или боков. Ладони вверх, глаза закрыты. Кондиционер превращает кожу под тонкой блузкой в мурашки, соски твердеют от дискомфорта, но она запрещает себе складывать руки на груди. Расслабление требует дисциплины. Как ни странно, на полу она лучше слышит. Гулкое жужжание кондиционера, которое она вроде бы никогда не замечала, делится на несколько партий: глухое глубокое постукивание, растущая нотка поверх низкого рокота, скрежет, словно от стула по полу. Дверь мистера Кингсли – в сантиметрах от ее головы. Из-за двери – возможно, откуда-то из внутренностей здания, погребенных глубоко под полом, – Сара слышит немелодичный голосовой шум и обрывистый скрип.
Она изо всех сил втягивает воздух ртом, словно тащит веревку. Без толку. Будто на груди кто-то сидит. Дэвид, как уже сидел однажды. Летом. Когда она обхватила его за задницу, склонила над своим лицом.
Она с трудом садится, ударившись спиной в стену, когда почти без предупреждения открывается дверь мистера Кингсли. Выходит Мануэль, видит, что она видит его. Плотно закрывает за собой. Она у стены рядом с дверным проемом, поэтому не может заглянуть и убедиться, что мистер Кингсли на месте.
Не говоря ни слова, Мануэль разворачивается и быстро уходит, исчезает за углом.
Она тоже встает, пока дверь не открылась снова, и уходит в противоположную сторону.