В будущем Таниква станет одной из самых узнаваемых телеактрис в мире. Будет играть полицейскую в многосезонном сериале о копах-новобранцах, которые растут и меняются, набираясь опыта. Причем она будет играть полицейскую с нулевым чувством юмора – нулевое чувство юмора объясняется ужасным прошлым (ну а как же), под завязку набитым нищетой, жестоким обращением, отцами в тюрьме, матерями-наркоманками и застреленными братьями. Ее бывшим одноклассникам будет с трудом вериться, что эту суровую полицейскую играет яркая и дерзкая Таниква. Все будут думать о ее скрытом чувстве юмора и что его запоздалое проявление наверняка станет сюжетным поворотом, но проходит год за годом, а его все нет. Ни одна вроде бы главная черта Таниквы так и не раскроется в ее звездной роли. Она будет играть ее годами, разбогатеет.
В будущем Норберт станет менеджером в «Уотабургере». Это настолько совпадает с их самыми жестокими ожиданиями, что его возненавидят еще больше за то, что он их не обманул. Норберт такой неисправимый Норберт. Такой упрямо невосприимчивый к любым метаморфозам.
В будущем предсказание миз Розо действительно сбудется. Действительно будет уже не так больно – по крайней мере от того, о чем тогда шел разговор, например от расставаний, – зато расширится диапазон того, что причиняет боль. Расставание на этом фоне еще покажется роскошью. Будут проблемы и со здоровьем, и с кошельком. Гибель дружбы. Преступления взрослых против детей. И необъяснимые мелкие проявления доброты, почему-то пронимающие Сару сильнее всего, – как когда однажды летним днем она вышла из дома в такой рассеянности, что забыла застегнуть летнее платье без рукавов, и в широкий разрез от подмышки до бедра было четко видно лифчик и трусики, и так она дошла до самого парка, где незнакомка воскликнула: «Милая моя! Как у тебя дела?» – и обняла ее.
И пока Сара стояла, ошарашенная, в объятьях, женщина сказала ей на ухо:
– У тебя платье расстегнуто. Я продолжу тебя обнимать, а ты застегни пока.
И Сара застегнула, и они отступили друг от друга и попрощались, как настоящие подруги, разыгрывая спектакль до конца, пока не развернулись и не пошли каждая своей дорогой. И Сара вспомнила, впервые за годы, что актерская игра – это истинные чувства в фальшивых обстоятельствах. Она уже скучала по этой незнакомке, подруге понарошку.
В будущем Дэвид изменится так, что будет трудно поверить в Дэвида, которого она знала в подростковые годы. Трудно будет не подумать, что юный Дэвид – только ширма, легковесный кокон, из которого уже вылуплялся будущий Дэвид, угловатый, тяжелый и жесткий. А может, этот юный Дэвид и есть эфемерная оболочка. Может, как и все они.
Мистер Кингсли больше не зовет ее к себе в кабинет. Больше никаких доверительных бесед о ней и Дэвиде, о ней и Джоэль или о ее помощи, когда приедут ребята из Англии. Они вообще не разговаривают. Иногда он разве что подмигнет на ходу. В основном смотрит куда-то мимо. Она знает, что упустила какой-то шанс, растратила какое-то преимущество, стремясь к совершенно противоположному. Однажды в пятницу, во второй половине дня, вместо того чтобы поехать в «Эмпанада Аутпост» с Джоэль и кто там еще окажется в ее машине, Сара возвращается в безлюдный школьный коридор. По пятницам репетиции начинаются только в полшестого, потому что на следующий день школы нет, к девяти закругляться необязательно. По пятницам вместо ужина в «Ю-Тотем» все идут шумной толпой или едут на опасно перегруженных машинах в какой-нибудь настоящий ресторан, где стали завсегдатаями, где их хорошо знают, а в отдельных случаях – ужасно не любят. Их угрюмо терпят в «Ла Тапатия Такерия», где они килограммами трескают бесплатные чипсы. Им чуть не запретили появляться в «Эмпанада Аутпост», где их согласны обслуживать, только если они рассядутся на улице, на скрипучей веранде. Их обожают и балуют в «Мамас Биг Бой» – некогда непримечательном «Биг Бой», но каким-то образом захваченном официантами-геями, которые приносят бесплатный пирог, если им спеть. Пятница напоминает праздник, а начало репетиции в полшестого часто сдвигается до шести, если сам мистер Кингсли опаздывает оттуда, куда ездит на ужин, – точно никогда не в дешевые места по соседству, куда ездят они.
Дверь мистера Кингсли в безлюдном коридоре закрыта. Ничто не предвещало, что он будет на месте, как в другие дни, когда перерывы длятся полчаса и он проводит их у себя, скорострельно печатая, в очках без оправы, опасно зависших на кончике носа, – дверь приоткрыта, но его жесткое погружение в работу отпугивает всех, кроме самых отчаянных – или уверенных в себе – учеников.