Взлет и падение Моники были описаны весьма увлекательно. Вообще это был бесспорно блестящий роман. Но Роланда до глубины души возмутил финал книги. Прошел год. Изгнанная со своего поста, облитая презрением в прессе, отвергнутая политическими союзниками, бывшая канцлерин едет в Лондон как частное лицо. Гай все еще живет в старом доме в Клэпхеме, одряхлевший, сгорбленный инвалид, страдающий подагрой. Он изумлен, когда, открыв дверь, видит перед собой Монику. Он приглашает ее войти. Долгая жизнь в политике научила ее не тратить время на бессмысленные встречи и пустые разговоры. Их беседа на кухне оказывается короткой. Она пришла его убить. Она снимает с магнитной полоски на кухонной стене нож и вонзает Гаю в шею. Потом смывает с лезвия кровь, проверяет, на запачкалась ли сама кровью, и уходит. В тот же вечер она возвращается в свою берлинскую квартиру, а убийство Гая так и остается нераскрытым. В самом конце романа Моника, окончательно отказавшись от всего, живет в уединенном коттедже недалеко от национального парка «Саксонская Швейцария», до сих пор преследуемая своими демонами, чувством вины, воспоминаниями об утраченной любви и отвергнутых идеалах.
Роланд лежал, вытянувшись на диване и размышляя о прочитанной книге. Последние лучики закатного летнего солнца, пробиваясь сквозь крону платана за окном, разбегались бликами по стене над его головой. Какая честь ему оказана: надо же, он, выходит, так много для нее значил, что ей захотелось его убить. Она с этим не торопилась. Не стала расправляться с ним в первом же романе. В так называемой эхо-камере старого интернета, где единомышленники обменивались мнениями, обычно говорилось, что Алиса Эберхардт раньше жила в Клэпхеме, районе Лондона, бросила мужа с ребенком ради писательской карьеры. Десятки пользовательниц соцсетей недоумевали, неужели это единственный способ для женщины полностью посвятить себя творчеству. А в комментариях к новому роману – их, конечно, появится не один десяток на разных языках мира – сделают вывод, что, раз Алиса изобразила своего мужа склонным к насилию, значит, она его бросила не только ради писательства. Для ее сюжета не имело никакого значения, если бы она сделала Гая французом Ги, превратила бы Лондон в Лион, а ее героиня стала матерью троих детей, ни одному из которых не было бы семь месяцев. Ее роман был лживым обвинением, актом агрессии, выдумкой, ставшей, как он понял, для нее щитом, то есть она решила обезопасить себя условностями художественного вымысла.
В тот же вечер он позвонил Рюдигеру. За многие годы руководства в «Лукрециусе» ушедший на покой издатель научился всегда сохранять спокойствие перед лицом разгневанного собеседника.
– Я предупреждал ее, что вы можете возмутиться.
– И что она сказала?
– Она сказала, что это ваше право.
Роланд глубоко вздохнул:
– Это возмутительно.
На это Рюдигер ничего не ответил, дожидаясь продолжения.
– Я никогда не поднимал на нее руку.
– Не сомневаюсь.
– Я был пострадавшей стороной. Я никогда не критиковал ее публично. Когда Лоуренс был маленьким, я неоднократно предлагал ей повидаться с ним. Но она все делала по-своему.
– Да.
Роланд едва сдерживал гнев:
– Скажите мне, Рюдигер, что с ней происходит?
– Я не знаю.
– Это же еще корректура. Вы могли бы убедить ее внести изменения в рукопись?
– Я больше не являюсь ее редактором. Когда же я им был, то она всегда возражала против, как она это называла, моего вмешательства.
– Скажите ей, что я очень возмущен.
– Как вам будет угодно.
Оба замолчали на несколько секунд, обдумывая сказанное. Роланд гадал, как бы закончить этот разговор. Наконец он спросил:
– А зачем мне вообще утруждать себя и лететь к ней?
– Вам решать – больше некому.
Положив трубку, Роланд вспомнил, что даже не поинтересовался, как у Алисы нога. Остаток вечера он просидел за пианино, задумчиво импровизируя в стиле Кита Джаррета.
