— Как вижу, ты питаешь слабость к средствам передвижения.
— Просто я излагаю свою тему последовательно. Желаете из другой серии? — пожалуйста! Я могу: понимать язык пчел; говорить на диалекте тупинамбуров[*], не изучая его; беседовать с человеком, находящимся за тысячу миль от меня; слышать музыку небесных сфер; без труда разбирать секретные письмена; наизусть пересказывать тысячи и тысячи книг; вести диспут с любым оппонентом на любую тему, даже не ознакомившись заранее с ней.
— Все это гроша ломаного не стоит, а вот золото — совсем другое дело, — сказал герцог, принимаясь одеваться.
— Из эссенции, которая вот-вот должна была сублимироваться у меня в тигле, я мог бы получить даже не унции, а ливры, да что там ливры! — целые бочки золота, но вторжение господина герцога все погубило. Мне опять предстоит трудиться двадцать семь лет над дистилляцией; правда, теперь мне поможет приобретенный опыт.
— Сколько же времени понадобится тебе на этот раз?
— Ну, как сказать... — замялся Тимолео Тимолей, — годика три-четыре.
— Значит, через три-четыре года ты надеешься получить философский камень?
— Надеюсь.
— И эликсир долголетия?
— Dito[45].
— Хорошо, — сказал герцог, теперь уже окончательно одетый. — Очень даже хорошо.
Дождь кончился. Герцог подошел к двери и увидал в сотне туазов от дома искавшую его свиту. Он повернулся к алхимику:
— Тимолео Тимолей, что ты скажешь, если я приглашу тебя жить у меня в замке и алхимичить для меня? Я оплачу все твои расходы, защищу от чересчур любопытных попов, буду кормить по-королевски, а взамен получу от тебя золото и эликсир. Ну как, согласен?
— Покинуть Аркёй? Трудно сказать... Нужно как следует подумать.
— Да чего там думать-то! Вот отсижу на Генеральных Штатах, велю перевезти в замок всю твою стеклянную дребедень вместе с дровами, и дело с концом.
Заметив герцога, Сфен рысцой поспешил к домику и круто затормозил перед хозяином, которого мягко упрекнул:
— Ну можно ли это, мессир, где вы пропадали?
— О-о-о! — простонал алхимик, побледнев как полотно. — Го... гов... говорящая... ло... лош... лошадь!..
— Вот видишь, — успокоил его герцог, — у тебя будет неплохая компания.
И, вскочив на Сфена, галопом умчался прочь.
Ошеломленный Тимолео Тимолей попятился, споткнулся о полено и без чувств рухнул на кучу угля.
Среди ночи Сидролен просыпается: у него очень болит желудок и очень болит низ живота. Он выходит на палубу и перегибается через борт: может, вырвет? Но при мысли о счете за ужин в ресторане и о том, что такая великолепная трапеза пропадет втуне, он отказывается от своего намерения и идет в уборную, чтобы облегчиться другим путем; вскоре он слышит всплеск: сейчас что-то поплывет по реке до ближайших полей орошения, а то и до самого синего моря.
Сидролен укладывается в постель, но у него по-прежнему очень болит желудок и очень болит низ живота. Вот идиотство-то! — именно в этот раз, когда все было так безупречно! Он терпит изо всех сил. Нет, больше он терпеть не может. Снова встав и одевшись, Сидролен берет одеяло, спускается в лодку и отвязывает ее от баржи; и вот он гребет.
По бульвару, вдоль набережной, время от времени еще проходят грузовики, едут они и по мосту. На соседних баржах все спят. Сидролен перестает грести и пускает лодку по течению, разве иногда подправит ее веслом в нужном направлении. Лодка тихо скользит вниз по реке; в паузах между прохождением грузовиков иногда слышно, как всплывает наверх рыба или лопается пузырь, поднявшийся со дна, из гниющего ила, и раздавленный двумя мелкими волнами, рожденными порывом ветра.
Время от времени Сидролен, сморенный дремотой, клюет носом. Он поворачивает лодку к берегу и привязывает ее к колышку, оставленному каким-то рыболовом. Закутавшись в одеяло, он глядит в начинающее светлеть небо. Ни желудок, ни низ живота у него больше не болят, но заснуть никак не удается. Так он и лежит с открытыми глазами. Ну да ничего, он устроит себе сиесту подлиннее после обеда.
На набережной, как и на мосту, движение оживляется. А вот и первые рыболовы. Члены спортклуба — сверхранние пташки — вышли на греблю. Проходит баржа — настоящая, самоходная, — волны от нее разбегаются в обе стороны, совсем слабея к берегу. Сидролен видит, как качаются вверх-вниз отраженные в воде перевернутые кроны деревьев.
Отвязав лодку, он гребет, теперь уже против течения. Это дело потруднее, и обратный путь занимает гораздо больше времени. Наконец он причаливает — прогулка окончена. Положив одеяло на место, Сидролен прохаживается взад-вперед по палубе и потирает руки — то ли оттого, что слегка озяб, то ли в знак некоторого удовлетворения. Пройдясь эдак раз десять, он взбирается вверх по откосу с банкой краски в руке. Он смотрит, не намалевали ли опять на загородке оскорбительные надписи, но таковые отсутствуют. Сидролен несколько озадачен; он рассеянно и бестолково возит кистью по чистой стенке.
Какой-то тип, проходящий мимо, говорит ему:
— Ну, это не работа!
— Верно, — отзывается Сидролен, — это как раз развлечение. Бесплатное развлечение.
— Мало же вам надо, чтобы развлечься.
