— Господин герцог...
— Месье Эго!
— Ах, вот как, вы желаете...
— Говорю вам, зовите меня месье Эго!
— Месье Эго, я привез вам хорошие новости.
— Сильно сомневаюсь, но это доказывает одно: ты обнаружил мое местонахождение. Какой дьявол тебе помог?
— О, я мог бы ответить вам, благочестиво солгав...
— Не трудись!
— ...но я скажу вам правду: молодой Прикармань писал письма своей маме.
— Ах он бездельник! Ах он предатель! Да я ему уши с корнем выдерну!
— Вы не имеете права наказывать его за сыновнюю любовь. Прошу вашего снисхождения и милости, как мы испросили у Его Величества снисхождения и милости для вас.
— Кто это «мы»?
— Монсеньор Биротон, который нынче заседает в Учредительном Собрании...
— Это еще что за Учредительная чертовщина?
— Так переименовали себя Генеральные Штаты. И ваше присутствие безотлагательно требуется в Париже. В рядах знати очень не хватает делегата от округа д’Ож, а кроме того, Его Величество желает простить вас лично: в конце концов, вы всего-навсего защищали свою честь. Но при одном условии...
— Ах, при условии!
— Оно не столь уж обременительно: при условии, что вы займете свое место в Учредительном Собрании.
— Ну нет, на это не рассчитывайте. Сейчас у меня других дел хватает.
— Можно узнать каких?
Тут появился трактирщик с несколькими кувшинами вина.
— Оставь нас, трактирщик! — приказал ему господин Эго, — ты видишь, я исповедуюсь. Вернись к своим кастрюлям и приготовь нам шикарный ужин, сегодня я угощаю господина аббата.
Трактирщик исчез, но вместо него вошел Пешедраль. Он только что кончил заниматься лошадьми и прибирать тяжелую поклажу. Он воскликнул:
— Господин аббат!
От изумления он никак не мог прийти в себя.
— А ну-ка, поди сюда, бездельник! Предатель! — загремел господин Эго. — Так-то можно тебе доверять? Да я тебе сейчас такую порку задам!
И он поднялся, готовясь исполнить свою угрозу.
— А что я такого сделал? — завизжал Пешедраль, пятясь к двери.
— Ты мог с головой выдать меня королевской страже.
— Ничего не понимаю. Что я такого сделал?
— Ты писал графине де Прикармань!
— Ну и что из этого? Господин герцог, что плохого в том, что я писал своей мамочке?
— И вдобавок он зовет меня господином герцогом!
Герцогские руки уже потянулись к Пешедралевым ушам, когда аббат Рифент вскричал:
— Пощадите его, месье Эго! Пощадите этого юного левита![*] Поверьте, графиня строго блюла тайну!
— Чего не скажешь о ее сыночке!
— Не будем больше об этом!
— Нет, будем! — упрямился герцог.
— Нет, не будем! — властно перебил его аббат Рифент. — И давайте вернемся к нашим баранам, а вернее, к вашим планам.
— Ладно уж, — сказал господин Эго Пешедралю, — садись да промочи горло этим вот кларетом, но только запомни на будущее, что я ненавижу предателей.
— Ну, если писать маме письма — предательство, — вскричал Пешедраль в порыве раскаяния, — то я больше никогда не буду!
— Это мы еще поглядим, — сказал господин Эго и спросил аббата Рифента: — Какие такие планы?
— Да ваши, ваши, месье Эго!
— Ага! Тут я вам приготовил хорошенький сюрприз! Но сперва расскажите-ка мне о моей супруге Руссуле.
Аббат Рифент выложил новости о герцогине, каковые оказались весьма скверными, ибо названная дама скончалась от полного упадка сил через месяц после гибели Прикарманя. Сообщив это грустное известие, аббат встал, дабы сотворить короткую молитву, каковую герцог и Пешедраль завершили словом «аминь».
Потом все трое обильно и роскошно поужинали и, будучи сильно усталыми, бух в постель — и заснули.
Видролен открыл один глаз; утро еще не наступило. Он открыл оба глаза: была еще ночь. Он вздрогнул, что навело его на мысль глотнуть рома, потом взглянул на набережную: никого, если говорить о прохожих. Лишь изредка по шоссе быстро проезжал уаттомобиль. Спустя какое-то время Сидролен понял, что если даже по тротуару и шли прохожие, темнота все равно не позволяла разглядеть их. Он снова вздрогнул и выпил еще глоток рома.
Тихонько встав, он беззвучно подкрался к загородке, внезапно зажег электрический фонарь и описал им широкую траекторию. В поле видимости никого не оказалось. Он подошел еще ближе, пытаясь разглядеть, не намазюкал ли трусливый аноним свои оскорбительные надписи тайком: но нет, трусливый аноним не приходил этой ночью и, может быть, уже не придет.
— Жаль, — прошептал Сидролен, — мог бы выспаться по-человечески.
Он обернулся: ему почудилось, будто кто-то ходит по тротуару рядом с достроенным, но еще не заселенным домом. Сидролен направил туда свой фонарик, но тот был слишком слаб, чтобы осветить предполагаемый силуэт. Фары проезжавшего мимо уаттомобиля оказались сильнее, и Сидролен смог убедиться, что силуэт не представляет для него никакого интереса.
Погасив фонарь, он сделал несколько шагов.
— Вот что, — сказал он вполголоса, — пойду-ка я погляжу на туристическую турбазу для туристов, — интересно, как она выглядит ночью, перед рассветом.
