Потом я выдохнул, сообразив что меня напугал едва уловимый аромат духов. А потом увидел, что на моей кровати кто-то спит. Хотя и так ясно, кто это тут так нагло спит!
Я прошел и уселся на кровать. Она проснулась, повернулась лицом ко мне, и потянулась:
— Ты меня забыл — утверждающе.
Я хмыкнул про себя. Забудешь такую. Вспышка медово-медного, откидываемого назад локона. Выстрел темных, почти черных глаз из под бровей. Бац — в упор, и мозги вылетают нафиг. И еще самые нежные губы, умеющие вмиг стать упругими и твердыми. И ощущение собственной громадности и всесилия, когда в руках такая тонкая и хрупкая — она. И чувство, что исчезает тоскливая и тянущая пустота, словно какой-то неведомый пазл, взял и сложился.
Но я и не подумал сказать, что вообще то, все время лишь о ней и думал:
— Ты как здесь оказалась?
— Меня дворник пустил, я сказала, что переезжаю к тебе.
— Переезжаешь? И вещи привезла?
— Я привезла гитару. Будешь мне петь блюзы.
— Слушай, ты вкурсе, что наглецов рано или поздно бьют?
— Прости, Боб, я такая дура.
— Не говори так. Хотя, можешь еще раз сказать…
В процессе этой содержательной беседы, я стягивал с себя брюки, а она уселась, расстегнула мне рубашку и принялась ее с меня стаскивать, покусывая в шею. А дальше мы как то потерялись из пространства и реальности.
Много позже, проваливаясь в сон, я понял, что рядом с Сашкой, из меня напрочь вылетело все гнетущее после Хамовников напряжение….
Я позорно проспал. Привыкнув вставать в пять сорок пять в казарме, я и здесь придерживался этого правила. Но сегодня меня разбудил шум на кухне, точнее, ревел примус. На часах, на полочке напротив, было начало девятого. Я вскочил, и как был, в чем мать родила, заявился на кухню.
Александра Илларионовна, демонстрировала высший аристократический шик. То есть босиком, в моей рубашке, жарила яишницу на примусе. Обернувшись на мое появление, изучив меня взглядом, задержав его на ээээ… в общем, лишь ненадолго его задержав, она скомандовала:
— Умываться, и завтракать! Быстро, я опаздываю на работу.
Пока умывался, думал что есть вот такие парни, что просто боятся сказать девушке о том, что нам не нужно быть вместе. Вот как выйти ночью под окно, к толпе джипов с «Владимирским Централом», доставшим весь квартал. И сообщить им, что не пошли бы вы к такой то матери — так увы. И голос не пропадает, да и руки — ноги работают как надо. И нос потом вправляю флегматично.
А тут — ищу слов, и не нахожу. Хотя взрывающиеся партфункционеры вокруг, прямо намекают, не нужен ей такой парень.
Так что, одеваясь, я твердо решил что я — не такой. От преступности стану бегать, а Сашку вот прям щас — выгоню.
Но, выйдя в гостиную я растерял решительность. Она где то в недрах квартиры нашла столовые приборы. Стол был сервирован к завтраку на двоих.
Сама — невероятно милая и домашняя, с аппетитом уплетала яичницу. Запивая кофе.
Усевшись напротив, я сказал:
— Знаешь, я ведь хотел вызвать милицию, и сдать им тебя. Был бы и у тебя условный срок — и занялся глазуньей о трёх яйцах.
Она отодвинула опустевшую тарелку. Отпила кофе, оперлась щекой о ладонь, и чисто по бабьи с умилением уставилась на как я ем.
— Как дела на роботе? — спросила.
— Откуда мне знать… в смысле, кто ж тебе скажет? У нас секретность.
Она фыркнула, встала, и задев меня бедром, направилась в спальню. Надо полагать переодеваться. И я подумал что сразу после завтрака никто с девушкой не расстается. Вот выйдем щас из дома… сам себя похвалил мысленно, за сдержанную последовательность.
Погода за ночь не то чтоб улучшилась, но дождь не шел, и в тучах иногда мелькало солнце.
Она хозяйски взяла меня под руку. Сама в этом своем таком простом с виду платье, с клатчем под мышкой, непривычно тихая.
Впрочем, когда мы остановились на углу переулка и Большой Лубянки, она распорядилась:
— Если вернешься раньше меня, постарайся не сломать гитару. И попробуй вечером все же приехать. Будем разбирать мои вещи.
— Тебя выгнали из дома?
— Наоборот, папа страшно ругался. Если, он вдруг объявится, и полезет к тебе драться… Ром, лучше убегай. Еще драк нам не хватало.
— Знаешь, Саш, гитару, хоть я ее так и не видел, я пожалуй сломаю. И вообще — я вспомнил про Чашникова, все остальное, и что на работе, наверняка опять непонятки — я сегодня, если даже вернусь, то заполночь.
— Ничего не знаю — она закинула мне руки на шею, и поцеловала — я к тебе переехала, и буду ждать!
Потом повернулась и пошла в сторону Сретенки. Ну да, тут пешком ей минут пять идти. Ее комиссариат на Чистых прудах.
Топая в Кремль, я растерянно думал, что фигня, шанс есть. Вот объявится ее папаша, так и скажу — забирайте…Или по комсомольской линии ее пристыдить? Потом вспомнил Надежду Константиновну, она в политбюро как раз комсомол и курирует… и решил, что ну ее…
Усевшись за свой стол, я с наслаждением надел шляпу, как знак связи неспешности жизни, которую за двенадцать часов взломало бешеной чередой событий, а потом бросило в ту же рутину и спокойствие. Хотя, какое теперь спокойствие и неспешность?
