— Зря волнуешься. Через прессу, да и со слов очевидцев, пущен слух, что Михаил Иванович выжил чудом. Ты не причем. Вдобавок, Гершензон, благодаря сегодняшней истории, окончательно отработал методику распознавания, обнаружения и противодействия опасности такого типа. Да и шамана там, у него в институте, изучат от и до.
— О! так я могу теперь уволиться?
— Кхм. Зачем? Да и куда ты денешься? В Америку уедешь?
— Я не думал об этом. Но, меня всяко пора уже награждать крупной денежной премией. Я им понимаешь, алмазы, на блюдечке. Нефти теперь — хоть залейся, вдали от любых англичан. Как думаешь, миллион рублей — не слишком нагло будет попросить? И это — скромно промолчав, что если б не я…
— Да что не ты то? Отработал штатно, как на учениях. Ну, молодец. А с премией — что вот так и попросишь?
— Да черт знает, Вить. Согласись, день сегодня получился слегка суетливый. Это нужно компенсировать.
— Ну обратись по команде, наркому там. Где мол, моя премия.
— Это ты ловко меня подсек, Виктор Петрович. Вспоминая доброе лицо Лаврентий Павловича, я как никогда, понимаю, что не видать мне наград. О! Придумал!
— Жаль ты себя сейчас не видишь. Ты явно придумал какую то чушь.
— Что ты понимаешь! Я отомщу товарищу Бери! За отсутствие наград.
— И как же это будет выглядеть?
— Дело в том, Витя, что аппаратный вес наркома определяется количеством замов. И я намерен это количество в НКВД уменьшит на одного зама.
— Это которого? Ты решил из милиции Москвы сделать отдельный комиссариат?
— Мелко мыслишь! Я возглавлю пожарную охрану государства!
— Зачем?
— О! Это стратегический план по унижению НКВД вообще, и Лаврентий Палыча в частности.
— Чего ты несешь? Какое унижение? Пожары постоянно случаются. Пожарных только ленивый не пинает. И все смеются.
— Что ты понимаешь, капитан! Смотри, для начала — переименование. Назовем новый департамент Народный Комиссариат По Чрезвычайным Ситуациям! А?
— И что, пожары прекратятся?
— При чем здесь какие то пожары? Новый комиссариат будет заниматься не только борьбой с пожарами. Он будет везде, где что то случилось. Наводнение там, иль какое крушение.
— Ты помнишь, что основная задача пожарной охраны — не допускать пожаров? А ты еще и катастрофы собрался не допускать?
— Витя, я тебя умоляю! Я буду с максимально суровой мордой, еженедельно позировать перед телевизионной камерой, на фоне пожаров или катастроф, что обязан был не допустить. — продемонстрировал суровое лицо — и сообщать гражданам, что в результате ужасного, невиданного пожара все сгорело и все погибли. Правда, тут, Витя, скупая суровая улыбка смягчает мое героичное лицо, ребята там, среди пожара, спасли котика.
— Бггг. И что?
— И все!!! Вся страна бьется в экстазе, от такого невиданно — героичного создателя прекрасного спасательного наркомата!
— Постой, пожарная охрана с царских времен существует, в НКВД — целый главк, вон. Ты то что создашь?
— Я закажу печать комиссариата, и вывеску. Бланки ведомственные, в типографии закажу. Когда экстаз в публике, от меня героичного, станет зашкаливать — пробью финансирование, и введу специальную форму. Урезав, Витя, финансирование НКВД. Попомнит у меня товарищ Берия, как героев не награждать! Главное — каждую неделю в телевидении, и в прессе мелькать.
Тут на столе зазвонил телефон. Товарищ Поскребышев, обычным, бесцветным голосом попросил быть через десть минут в приемной.
— Пойду я, вызывают. Ты, Виктор Петрович, пока подумай. Я тебе предлагаю стать моим заместителем.
— Мне кажется, ты неспроста должностями кидаешься.
— Конечно. Не мне же отвечать, что вокруг все горит и рушится? Ты подходишь. После того, как я тебя сниму, Лаврентий Палыч тебя возьмет обратно, но с повышением. А я после тебя Ваню Петрухина назначу. Хотя, нет. Он публике может больше меня понравится.
— Даже не знаю, Боб. А Сашка то вкурсе, что ты уже почти народный комиссар?
— Вот, кстати. Куда это они унеслись с митинга? Не знаешь?
— Так Булганин же, тожетого, взорвался… Надежду Константиновну, временно на Моссовет поставили.
— Вот мудаки, — искренне ругнулся я — власть они понимаешь делят. А я Воронцову уже неделю не видел! Теперь и не понять, когда они там освободятся.
— С чего ты решил, Боб, что у тебя будет свободное время?
Карл Маркс, в переписке с приятелем, объяснял свою многословность отсутствием времени. Долгое время я тоже думал, что привалившая занятость делают меня, в моих текстах, уныло-многословным. Буду честен. Свои предыдущие истории и тексты, я придумывал, в общем-то, от безделья.
Но потом я оказался на отдыхе. Все та же невнятная каша, текст через силу, при уже давно придуманном сюжете, и вполне продуманных эпизодах.
Пришлось заняться непривычным делом, и подумать.
С сожалением признаюсь, что наличие цензуры на меня дурно действует. Я, подсознательно, начал фильтровать. Боюсь — это и есть результат моего советского прошлого.
