А летом следующего года на его поле побывали лошади Хань Лао-лю и потравили большую часть посева. Он поругался из-за этого с управляющим Ли Цин-шанем. Тот донес хозяину и прибавил еще кое-что от себя. Помещик разъярился, вскочил на серого жеребца, ветром примчался к Бай Юй-шаню и перебил палкой всю его посуду и глиняные чаны для воды и сои.
Бай Юй-шань кинулся в деревенское управление и, ничего не добившись, отправился в уездный город и подал жалобу в суд. Когда Хань Лао-лю, блаженствуя около своей опийной лампы, услышал об этой дерзости крестьянина, он холодно усмехнулся и спросил:
— Он на меня жаловаться вздумал? Хорошо, буду судиться, лежа на кане. Мне придется израсходовать несколько листков бумаги, только и всего. Посмотрим, во что ему это обойдется.
Крестьянин, конечно, проиграл тяжбу с помещиком, был обвинен в клевете на достойного человека и посажен в уездную тюрьму. Дасаоцзе пришлось продать четыре шана земли, на эти деньги она выкупила мужа. Земля перешла к тому же Хань Лао-лю, а у Бай Юй-шаня остался всего один шан, да и то сплошная глина.
С этих пор Бай Юй-шань потерял к работе всякий интерес и постепенно обленился.
«Чего там, много ли, мало ли, ка еду хватит и ладно», — успокаивал он себя и жену, залеживался на кане, когда все давно уже были в поле, радовался дождю: «Вот можно и передохнуть денек-другой», а наступала хорошая погода — глядел на небо и вздыхал: «Экая жара стоит: ни облачка! Должно быть, все драконы посохли».
Работая в поле, он не мог дождаться обеда, а пообедав, не спешил браться за мотыгу.
Как-то Дасаоцза, принеся мужу обед, долго искала его по полю, пока не нашла спящим в борозде между всходами гаоляна. В другой раз он не вернулся домой, хотя уже совсем стемнело. Жена долго бегала по всей деревне, спрашивала крестьян, свинопасов, возчиков, но никто его не видел. Дасаоцза встревожилась и попросила соседа помочь ей найти пропавшего мужа. «Уж не медведь ли его задрал, не утонул ли?» — причитала она.
Наконец, когда над лачугами уже взошла полная луна, повстречавшийся на дороге старик Чжао сказал ей: «Чего ты сокрушаешься? Он храпит себе в бурьяне на берегу реки». Отыскав мужа, Дасаоцза так обрадовалась, что, несмотря на всю досаду, не стала в эту ночь сводить с ним счеты.
Вот какой беззаботный был этот человек!
Худенькая, полуголодная Дасаоцза только и делала, что горевала да сетовала: то чумиза вся кончилась, то дрова все вышли, то соли в доме нет. И ее красивые брови, черные, как вороново крыло, сходились у переносья.
А Бай Юй-шань никогда ни о чем не горевал и не заботился. «Есть, чем подкрепиться, и ладно», — говаривал он. На самом же деле, не всегда у них была пища. Поэтому супруги Бай напоминали осьти пшеничного колоса, и все время кололи друг друга.
— Мне с тобой всю жизнь не везет, — упрекала жена.
— Ты и с другим человеком счастья себе не найдешь. Тебе бедность на роду, видно, написана, — огрызался муж.
— Вся наша бедность оттого и получается, что ты лодырь!
— Ты, вот хоть и старательная, а богатства у тебя тоже что-то не видно. Где твои куры? Все передохли. Где твой поросенок?..
Но тут Бай Юй-шань разом умолкал и всегда раскаивался в сказанном. Как только дело доходило до поросенка, Дасаоцза заливалась слезами.
Поросенка она купила для того, чтобы выкормить и продать, а на вырученные деньги справить одежду себе и мужу. С какой заботой она ходила за ним, каких трудов он ей стоил! Когда поросенок подрос, угораздило же его забраться в сад к Хань Лао-лю и подрыть куст георгинов. Помещик, застав поросенка за таким занятием, схватил винтовку и прицелился. В этот момент подоспела Дасаоцза со своим Коу-цзы на руках. Она кинулась к помещику, ухватилась за ствол винтовки, умоляя простить ее оплошность.
— Простить? Я уже много чего прощал вам! Если не хочешь, чтобы я пристрелил поросенка, заплати за куст георгинов! — заорал на нее Хань Лао-лю.
Он с такой силой рванул винтовку, что женщина отлетела в сторону, упала и выронила из рук ребенка. Трехлетний Коу-цзы ударился виском об острый камень, и у него хлынула кровь. Дасаоцза, подняв его, побежала домой и стала присыпать висок золой. В это время послышался выстрел. Хань Лао-лю все-таки пристрелил поросенка.
Через две недели Коу-цзы умер.
После похорон Дасаоцза проплакала на кане три дня. Муж стоял возле нее и молчал. Никогда не унывавший Бай Юй-шань даже похудел от этого несчастья.
Прошел месяц, и люди деревни Юаньмаотунь, занятые своими бедами, позабыли о несчастье семьи Бай Юй-шаня. Однако рана в сердце матери была по-прежнему свежа. Дасаоцза каждую ночь просыпалась в слезах, будила мужа и укоряла за то, что он не идет судиться с Хань Лао-лю.
— Судиться? — спрашивал муж. — Да ты, должно быть, позабыла, чем кончилось дело в прошлый раз. Хочешь, чтоб я опять угодил в уездную тюрьму?