— Го Цюань-хай, сегодня же вечером сними эту рвань. Я тебе починю. У меня есть кусок черной материи, — крикнула Дасаоцза.
Го Цюань-хай улыбнулся:
— Не выйдет, Дасаоцза. За ночь не управишься!
— Я помогу! — рассмеялась стоявшая за спиной Дасаоцзы девушка с длинными косами. — Мы вдвоем как примемся, ручаюсь, что к утру закончим…
Го Цюань-хай взглянул на нее. Это была Лю Гуй-лань. Он покраснел и опустил глаза. Его подтолкнули к кану.
— Залезай на кан, председатель! Здесь тепло. Отогрейся!
Го Цюань-хай сел рядом с Сяо Сяном и прислонился к теплой стене. Начальник бригады взял его за руку. Го Цюань-хай почувствовал дружеское пожатие и остановил на Сяо Сяне долгий благодарный взгляд.
Собрание продолжалось, а Сяо Сян, подвинувшись к Го Цюань-хаю, стал вполголоса его расспрашивать.
Собрание закончилось далеко за полночь. Люди поклялись продолжать решительную борьбу с помещиками и выбрали Го Цюань-хая председателем комитета бедняков.
Когда все разошлись, Сяо Сян стащил с Го Цюань-хая куртку и штаны и передал Вань Цзя:
— Иди к Дасаоцзе и попроси починить.
Дасаоцза и Лю Гуй-лань уже ждали Вань Цзя. Они напоили его чаем и, когда он ушел, расположились за столом возле масляной лампы.
Они провозились до петухов, а Го Цюань-хай тем временем лежал на кане рядом с Сяо Сяном и, укрывшись суконным одеялом, по порядку рассказывал о событиях, развернувшихся в деревне Юаньмаотунь после отъезда начальника бригады в город.
Когда в лампе затрещал фитиль, Сяо Сян поднялся, поправил его и, подлив масла, вернулся.
— А как в деревне обстоит дело с «гнилыми корнями» старого порядка?
— Корни-то вырвали, а корешки остались…
— Добряка Ду и Тана Загребалу так и не тронули?
— Как сказать, не тронули! Мы их здорово пощипали, но они все же целы остались.
— В город поступили сведения, что во многих деревнях обнаружено оружие. А как у вас?
— В соседних деревнях нашли винтовки, принадлежавшие Хань Лао-лю, а в нашей ни одной не оказалось.
— А как ты думаешь, у родственников Ханя могло еще остаться оружие?
— Давай подсчитаем, начальник. Когда Хань Лао-лю сколачивал свой отряд, он собрал по деревням и купил за свои деньги тридцать шесть винтовок и один маузер. Это я твердо помню. Хань-седьмой, когда ушел в горы, взял с собой двадцать винтовок. Несколько штук прихватили Ли Цин-шань и Хань Длинная Шея, когда бежали. Маузер тоже они унесли. Другие винтовки были найдены в соседних деревнях. А если что и осталось, так совсем немного.
— Может быть, у Тана Загребалы что-нибудь припрятано?
Го Цюань-хай весело расхохотался:
— Ну нет! Этот только до денег жаден. В колодец оступится, а слиток серебра из рук не выпустит. Жизнь свою потеряет, а деньги сохранит. Он ни за что не станет держать у себя винтовки. Он такой трус, что если штык увидит — помрет со страху.
— А у Добряка Ду?
— Вот это разговор иной. Добряк Ду только с виду смирен и богомолен, а на самом деле совсем не трус. Я так считаю: Хань Лао-лю был хитер, а Добряк Ду куда хитрее. В тот самый год, когда японцы захватили Маньчжурию, Ду был начальником отряда самообороны. Люди говорят: у него еще при старом режиме были и дробовики, и винтовки. Однако наверняка никто ничего не знает. Я думаю, у него и сейчас они должны быть.
Начальник бригады улыбнулся, довольный таким подробным отчетом, и, немного подумав, сказал:
— Так, так… председатель Го. Все правда. Да и как не быть у помещиков оружию. Его надо отнять. Лишь тогда бедняки и батраки почувствуют себя сильными и уверенными, когда в руках их врагов не останется оружия. Однако хотя этот вопрос и очень важен, сейчас заниматься им еще не время. Нужно, чтобы массы сразу увидели результаты своих усилий, чтобы переворот принес им ощутимые блага. Поэтому прежде всего нужно бороться за улучшение условий жизни людей. Нужно изъять у помещиков все ценности.
— Это само собой… — согласился Го Цюань-хай.
— А что за человек Чжан Фу-ин? — спросил наконец начальник бригады.
— Раньше был зажиточный, да все свое добро промотал. Когда захватил здесь власть, подобрал себе таких же крикунов, как сам. Ли Гуй-юн у него хитрый человек. Все сваливает на Чжан Фу-ина, а сам всегда в стороне. Поэтому некоторые люди думают, что только Чжан Фу-ин плох, и не знают, что Ли Гуй-юн такой же негодяй. У Чжан Фу-ина подлость наружу выпирает, а Ли Гуй-юн ее прячет. Женщины каждый день бегали к Чжан Фу-ину в крестьянский союз, а Ли Гуй-юн сам ходил к ним, и никто этого не знал. Поэтому в деревне и говорили: писарь лучше председателя.
— А с кем же водится Ли Гуй-юн?
— С младшей женой Хань Лао-лю.
— В прошлом году я что-то не встречал его.
— Ли Гуй-юна? Да он в прошлом году и не был в деревне. Только теперь вернулся.
— Откуда?
— А кто его знает. Одни говорят, будто из банды, которая по сопкам шаталась. Другие говорят — из Чанчуня.
Начальник бригады приподнялся и, опершись на левую руку, спросил:
— А кто это говорил?
— Старуха Ван, та, что у восточных ворот живет. Ли Гуй-юн частенько захаживал к ней… он, верно, и рассказал.