— Однако люди здесь живут чисто,— указал Аникеев на чисто убранную комнату.— И сами они много почище нас с вами.
— Не знаю, как уж они тут устраиваются,— отмахнулся Козырев.
— В бане моемся,— сказала Анна с достоинством.
— Где же ваши бани?— спросил Козырев.
— А при каждом доме баня есть. По субботам топим.
— Так что же прикажете: обежать весь поселок и везде бани затопить? Ах, хозяйка, хозяйка! Правда, смешно слушать вас.
— Чего ж тут смешного? — удивилась Анна.— Конечно, обойти придется, попросить людей.
— Легко! — рассердился Козырев.— Да меня и во двор-то не пустят, не только что в баню.
— А я сама пойду,— сказала Анна и, как бы готовая уже сейчас идти, поднялась из-за стола.
— Ага!— воскликнул Аникеев.— Товарищ Козырев, вот вы и разбиты в пух и прах. Уверен, что сегодня же все люди будут вымыты.
В комнату вошла старуха, неся две крынки молока.
— Вот это зря!— сказал Аникеев.— Право, зря беспокоитесь, и так уже много на столе.
— Какое же тут беспокойство?— ответила старуха строго.— Все-таки здешние, уральские люди, не нищие живем. Нюра! — сказала она невестке.— Возьми-ка в голбце яичек, свари в самоваре.— И, поставив молоко на стол, вышла.
Анна шла по поселковой улице, а за нею — пожилая худощавая женщина из приехавших и уже известный нам Сергей Сергеевич с маленькой девочкой на руках. Подойдя к дому Ушаковых, Анна постучала в окошко. Тоська выбежала к ней на улицу.
— Топится у тебя?— спросила Анна.
— Топится, топится! — сказала Тоська, усмехаясь.— Заходи, чаем напою.
— Некогда мне. Не каждого еще уломаешь. Маруська Шарапова заявляет: дров нет. Пришлось своих натаскать. Есть же люди!
— А что же, радость небольшая посреди недели баню топить,— усмешливо заявила Тоська.
— Посреди недели?! Ты поглядела бы, до чего в грязи люди, смотреть страшно!
— Еще какой заразы натащут,— сказала опять Тоська, беззастенчиво разглядывая грязную одежду женщины и детей.
— Ах, какие вы чистые! — рассердилась Анна.
— Ясно, мы чистые,— усмехнулась Тоська.
— Вот что, Антонина!— сказала Анна, подойдя к Тоське поближе.— Я что хочу тебя попросить: устрой у себя вот эту семью.
— А у меня уж есть! — сказала Тоська.
— Это кто же?
— А завхоз ихний.
— Так ведь он одинокий...
— Хватит!— сказала Тоська.— Целую комнату ему отвели.
— Хоть в сенках на первое время устрой,— не отступалась Анна.
Тоська вдруг разозлилась.
— Ах, какая ты ловкая! Себе одинокого поставила, а мне семью норовишь!
— Так ведь у вас и дом больше!
— Ну так что?— Тоська упорно поджала губы.— Ничего этого не будет. Веди к себе.
— Ясно, сведу,— проговорила Анна, помолчав.— Неужели на улице оставлю?— И, отодвинувшись от Тоськи, сказала женщине.— Вот здесь мыться будете, у них баня хорошая. Маленько подождите на лавочке, а истопится — и пойдете. Все сразу пойдете.
— Как это сразу?— сказал мальчик.— Я потом пойду.
— Потом?— Анна улыбнулась, глядя на него.— А то хорошо бы сразу. Народу чересчур много.
— Нет,— сказала женщина,— он с нами не пойдет, он теперь за мужика у нас. Куда-нибудь с мужчинами сходит.
— Да-да,— удивилась Анна,— а я и не смекнула. Пускай не то с мужчинами!
Мальчик отвернулся от женщин, этим как бы окончательно отделяя себя от них, и стал смотреть в конец улицы, где поднимался кирпичными стенами большой недостроенный еще завод.
Со всем своим штабом по улице шел Аникеев. Шел он очень быстро и впереди всех. Люди едва успевали за ним. Увидя Аникеева, мальчик присоединился к нему и пошел рядом...
Заметив среди идущих Козырева, Тоська крикнула ему:
— Василий Алексеевич, портсигар забыли!
Козырев приостановился. Тоська, проявив несвойственную ей прыть, духом слетала за портсигаром и, подбежав к Козыреву, подала ему. Аникеев заметил самодовольную улыбку, с какой Козырев принял от Тоськи портсигар, и когда Козырев поравнялся с ним, сказал ему:
— Уже? Помяните мое слово, вас когда-нибудь основательно изобьют на этой почве.
Козырев расхохотался.
— Без этого в нашем деле невозможно, Николай Петрович! Необходимые деловые связи.
— Да-да,— сказал Аникеев.— Я знаю, что у вас все связи чисто деловые.
— Вот вы все ругаете меня, Николай Петрович,— сказал Козырев, еле поспевая за директором.— А у меня уж транспорт налажен. Восемнадцать штук тракторов. Всю здешнюю МТС ограбил. Трактористы, между прочим, сплошь девицы. Вы бы видели, как я с ними торговался. Ни в какую не хотят ехать. Нам, говорят, с утра в поле выезжать, а тут, говорят, еще ночи не спать; этак, мол, с катушек свалишься! Серьезные такие девицы. Ничего, уговорил!
— Как же вы уговорили? — с любопытством взглянул на него Аникеев.
— Маленько на сознании сыграл, маленько пообещал.
— Ага, все-таки пообещал! — воскликнул Аникеев и рассмеялся.
— А как же без этого? — обиделся Козырев.— Нет, вы на самом деле, Николай Петрович, какой-то идеалист!
Аникеев расхохотался.
— Как, как? — спросил он.— Идеалист?
— Конечно!
— А вы, значит, материалист?
— Уж я-то, конечно, материалист,— сказал Козырев самодовольно.
Аникеев закашлялся от смеха, потом вытер слезы, выступившие на глазах, и сказал Козыреву:
