В глазах ее мелькнуло удивление, но всё же привстала, и он расцеловал женщину в обе щеки, нагнувшись через стол.
— Маевский, сел как положено! — одернул цирик и, дождавшись исполнения приказа, пошел к дверям покурить.
— Как сами, как здоровье? Как родственники наши? — сыпал Май, чувствуя холодок под ее пристальным взглядом.
— Значит, живой ты, Лёня? — спросила, оглядывая, будто с сомнением.
— Да вроде под образами не лежу, — хохотнул натужно Май.
— А нам извещение было, что вы с матерью на Пискаревке похоронены. Я проездом в Ленинграде зашла в жилконтору. Говорят, опознали вас среди трупов в сорок втором году, — тетка вздохнула. — Меня ведь ваш начальник колонии разыскал. Письмо пришло, я и поехала.
Понимая, чем обернется дело, Лёнечка не давал ей опомниться. Показал на сумку.
— Чего там у вас?
Закопошилась, вынула сверток.
— Второпях собрала, гостинца тебе. Пряники, сало, сыр домашний. Хлеб.
— Сыр давайте, — он развернул тряпицу, отломил, начал есть. Нагнулся поближе. — А гроши, тетенька, есть у вас?
— Деньги? — она поджала губы. — Есть маленько. Дать, что ли?
— Одна на вас надежда, — заныл, зажалобил Лёнечка. — Голодуем! Хоть сутками работай, всё одно начислят кукиш с маслом, начальство-то проворовалось… А в промкооперации дороговизна! Одежу я чужую взял, чтобы не позориться. А так в дырявых ботинках хожу, ревматизму нажил — одно мучение!..
Женщина полезла под юбку, где у нее в чулке был спрятан поистертый гаманок. Открыла, хотела отсчитать сколько-то, да вдруг засовестилась, вынула всё.
— На вот, полтораста. Себе на дорогу только возьму…
Май цапнул деньги. Жевал сыр, одновременно в кармане сворачивал купюры тонкой трубочкой, чтобы запрятать в потайное место.
За фанерной загородкой, которыми стол был разделен на шесть частей, тихо зудел Нашмарка. Девушка с пухлыми губками вместо сочувствия лезла советовать — мол, надо лучше работать, поставить себя в коллективе. Лёнечка сообразил — сестра. И схожа на личико, и характер, видать, такой же гордый. Да некому поучить.
— Что про отца-то не спросишь? — тетка слегка отстранилась, снова пристально оглядывая жигана.
— Как здоровье папашино? — ляпнул Лёнечка, думая о своем — пронести бы деньги мимо охраны, не делить с Луковым и новыми положенцами. Времена нынче такие, что каждый за себя.
— Отец твой погиб геройски, при взятии Киева. Награжден орденом Красного Знамени. В школе нашей теперь уголок его памяти… Пионеры стоят в почетном карауле.
— Вот дело! Приеду — погляжу. Где вы живете-то теперь?
— Да всё там же, — настороженно отвечала женщина. — Инда не помнишь?
— Помню, отчего же, — жиган подмигнул сорочьим глазом. — Да только малость смутно.
Тетка замолчала. Он доел сыр, отер руки о тряпицу. Сало развернул — его не спрячешь, надо нести блатарям на общий стол.
— Ножика-то не будет у вас?
За перегородкой Нашмарка вдруг тонко, по-звериному завыл, зарыдал, колотясь головой о стол. Лёня перегнулся, цыкнул:
— Ша, падло, парафин!
Опущенный затих, глотая сопли.
Тетка глядела на жигана, распахнув глаза. Шепнула одними губами:
— Кто ты, парень?
Май прищурился.
— К чему такой вопрос?
— Наш Лёня мальчик был светлый, весноватый. А ты навроде татарина и волосом черный.
Жиган сгреб сало, пряники, сунул котомку за пазуху.
— Война меня обуглила, тетенька. До самых печенок сожгла.
Цирик Пестик выглянул из коптерки, объявил бакланам, что их два часа свиданки истекли. Лёня тоже поднялся.
— На передачке спасибо вам и за прочее беспокойство. Домой поезжайте, родичам кланяйтесь. Да язык-то за зубами держите, а то ведь я найду. И школу имени папаши моего, героя Красной армии, и адресок ваш у начальника спишу.
Женщина покачала головой.
— Бог с тобой, не пугай. Пуганая я.
— Значит, оба мы с вами, тетенька, люди опытные, должны друг дружку понимать.
Через КПП прошел благополучно, пронес и сало, и хрусты. В барак не поспешил, а завернул в секретный угол за кочегаркой, где при Порфирии случались толковища. Тут была щель между двумя кирпичными стенами. Если в нее протиснуться, открывалась ниша вроде колодца, с каменной лежанкой, на которую шло тепло от угольной печи. Тут прятал Лёнечка хороший ножик с наборной ручкой, выигранный в карты у покойного Камчи.
Май почистил щель ногой, отпихнул птичьи кости и перья — остатки кошачьего обеда, скользнул в нишу и прилег. Жевал сало с хлебом, думал о своем житье-бытье. Гадал, пойдет ли тетка доложить начальнику о происшествии, или хватит ей ума не поднимать лишнего шума.
Время шло к поверке, жиган уже собрался вылезти из своей щели, как заслышал неподалеку голоса. Сообразил, что новые хозяева барака — Фомич Хромой, Луков и Кила — завернули в потайное место почирикать на рыбьем языке. Затих, прислушался.
Зэки замышляли оборваться — совершить побег из зоны. План подготовил сам Голод, которому, видно, опостылела давиловка в ШИЗО. Всем прочим участникам сходки тоже маячили впереди немалые срока, вот и решили дернуть судьбу за хер.
