— Знаю я, какое здесь питание. Одна каша да капуста. Нет уж, извольте всё принять и съесть.
Тася сходила в ординаторскую, принесла кипятка, развела горячим молоко. Заставила Воронцова выпить стакан.
Продукты, выложенные из холщовой сумки, вызвали внимание соседей по палате. «Ведь раздаст, упрямый. Может, и правда сало домой снести да приберечь, пока вернется из больницы? — подумала было Тася, но тут же рассердилась на себя за кулацкое рассуждение, а на Воронцова за равнодушие, даже будто неприязнь к ее заботе. — Его паек, пускай распоряжается, как пожелает. Нешто ты нянька ему».
У двери загудел знакомый голос, пролетел белый халат Циммермана. Увидав Тасю, доктор приостановился, завернул в палату.
— Ну что, товарищ Котёмкина, довольны нашей работой? Скоро поставим вашего инженера обратно в ряды советских строителей. А вы, Алексей Федорович, считайте, в рубашке родились, — доктор погладил Таисию по волосам, точно ребенка. — И вот эту женщину благодарите. По ее просьбе поехал за семь верст, обычно по ночам имею обыкновение спать.
— Премного благодарны вам, — пробормотала Таисия, заливаясь краской.
— Главное, никто не может разъяснить, по какой причине эти два барака в лесу называются «Тринадцатый поселок». Где первый поселок, второй, двенадцатый, наконец?
Доктор говорил, одновременно заставляя Воронцова подняться, расстегнуть пижаму. Послушал грудь, прикладывая блестящий кружок швейцарского стетоскопа — Тася повела плечами, будто сама ощутила металлический холод на коже.
— Есть еще Пятнадцатый поселок, а про другие я не слышала.
— Тайны, секреты, Конан Дойль, — доктор направил на Таисию студеные рыбьи глаза. — А что там с вашим мужем, товарищ Котёмкина? Говорят, арестован. Убил, что ли, какого-то шофера? Неужели на почве ревности?
— Ничего плохого он не делал, — твердо отвечала Тася. Сама не зная почему, после ареста мужа она стала жалеть его и чувствовала необходимость защищать. — Ревность еще. Вот выдумали!
Доктор скосил глаза на передачку, оставленную на тумбочке.
— Что тут? Сало? Молоко? Нарушение санэпидемических правил? Одобряю. Непременно употребляйте, Алексей Федорович, по кусочку во время каждого приема пищи. Надо бы еще орехов, сухофруктов. И грудь растирать гусиным жиром. Достанете жир?
— Достану, — улыбнулась Тася.
— Ну, тогда на выход.
Пока Тася сворачивала холщовую сумочку и прощалась с Воронцовым, доктор прошел по палате, осмотрел и подбодрил каждого пациента. В коридоре нагнал ее. Будто между делом снова начал расспрашивать про Игната, убийство Ищенко. Где и как нашли тело, какие вопросы ей задавал следователь.
Тася понимала причины этого интереса. Возле лестницы, в стороне от больничных палат, тихо пересказала всё, что услышала в милиции.
— Я ему: ничего, кроме хорошего, про доктора сказать не могу. А он мне: про Этингера и остальных врачей-вредителей, мол, тоже хорошо отзывались. Что, мол, у вас тут в госпитале гнездо… Но потом вошел майор однорукий, его из Ленинграда прислали. И тот Савельев меня отпустил.
Доктор слушал, глядя вдоль коридора, молчал. Лицо его с крупными чертами оставалось спокойным, только поджался рот, и резче обозначились носогубные складки.
— Еще говорят, — шепнула Таисия, — в портфеле Ищенко нашли шпионские бумаги. Да врут, наверное. А может, подложили…
Циммерман снял очки, пальцами потер глаза.
— Ничего у них нет, иначе бы так просто тебя не отпустили. А насчет шпионского гнезда… Должно же
Внутренним чутьем Таисия поняла, что речь идет о смерти Сталина.
— Лев Аронович, что теперь-то будет? — решилась спросить, повязывая платок. — Ведь как подумаешь — страшно! Вдруг снова война? Война всегда летом начинается.
Циммерман дернул плохо выбритой щекой, вроде усмехнулся.
— До лета, Таисия Николавна, еще надо дожить.
И, поворачиваясь, обронил:
— Игнату передачку тоже отнеси. Муж твой, детей от него рожала.
Доктор зашагал в сторону приемного покоя, Тася спустилась по черной лестнице. Вышла на улицу, в холодную сумеречную темноту.
Торопясь в сторону шоссе, думала на ходу, что последний автобус ушел, придется добираться на попутке. Хорошо бы попался добрый шофер, не потребовал денег, не приставал.
Настёнка, верно, тревожится, сидит у окна. Зато как увидит мать со двора, бросится ставить ужин, снимет тапочки с печки. Работящая, заботливая девка растет, сокровище достанется мужу, дай бог хорошего встретить. А Игнат теперь в камере, холодно ему, поди. И кормят, небось, одной баландой — тюремной похлебкой из смеси гороха, перловки и прочих круп с кусками разваренной неразделанной кильки.
За что терзают невинного человека?.. А вот наказание тебе, что терзал и мучил других без причины, без всякого душевного сомнения. Ведь на ее глазах Игнат за три-четыре года из простодушного деревенского хлопца, говоруна и затейника, обратился в нелюдимого пьяницу. И все же сердце щемило жалостью, несмотря на то что юные чувства к мужу давно отгорели и разлетелись серым пеплом.
