Со дня смерти Сталина что-то разладилось в мире. Море колыхалось тяжело и гулко, чайки по утрам заводили похоронный плач.
Торговки скупали соль, спички и крупу. На рынке, в магазинных очередях шептались о подорожании, о забастовках на фабриках в ГДР, о захвате целых городов Сибири освобожденными уголовниками. Арест Берии, объявленный в газетах, пугал не меньше, чем война.
И в прачечную к Зине повадились ходить две старухи-торговки, явился обдерганный мужичок с жидкой бородкой, обликом и манерой похожий на попа. Шептались в углу, читали шепотом засаленные книжонки. Тася как-то подошла из любопытства, прислушалась — будто церковное, жития святых.
С начала июня Квашня стала отлучаться из прачечной. Говорила, что ездит в Усть-Нарву лечить больные ноги, но Таисия не верила. Злилась, что приходится ворочать кипятильные котлы в одиночку, задыхаясь мыльным паром.
Злость вошла в душу и легла под сердцем после случая, о котором Таисия никому не рассказывала, но вспоминала часто, кусая губы и чувствуя, как жар поднимается снизу живота.
Было это две недели назад, во время болезни Игната. Зинаида исчезла с утра. Таисия провернула, высушила и нагладила два мешка казенного исподнего, бросила замачиваться ворох тяжелых наматрасников и собралась пойти в столовую на обед, как вдруг услыхала за спиной железный лязг. Обернулась и ахнула. В дверь вошел и тут же запер ее на засов смуглый цыганистый парень в картузе с козырьком, в порыжелом бушлате, из-под которого виднелась тельняшка-рябчик. Уголовник, зэк, стоял и нагло скалился сахарными зубами; Таисия заметила в ровном ряду чуть выступающий клык.
— Чего тебе? — от испуга она крикнула хрипло и тонко, будто чайка в окно.
Тот молча распялил руки и пошел на нее, всё улыбаясь, пританцовывая каблуками по полу. Животная страшная сила катила впереди его движения, будто жар от костра.
Тася схватила длинный ковш, черпанула кипятка.
— Обварю!
— А плещи, красивая! Всё одно жигану пропадать!
Тася замахнулась было, но не смогла плеснуть в лицо, метнула воду веером, только замочила брызгами бушлат. Чернявый с силой схватил, отвел ее руку. Облапил, прижался устами к устам мокро и сладко.
На Тасе одна сорочка под халатом, а задохнулась, будто шубу навалили. Толкнула было в грудь насильника, да запрокинулась, и как отшибло ум и память. Казалось, черный бес целует ее в шею, шепчет горячо:
— Любушка, лебедушка моя!
Из какой сказки-небыли выпорхнуло ласковое слово? В который раз шептал его Лёнечка, обжимая тугие груди молодыми, крепкими руками? Человечью природу сплевывал, как папиросу с губы, обнажал на свет звериную безжалостную силу.
Не дав очнуться, жиган крутанул, повернул ее к себе спиной, толкнул, уперев щекой в теплый край кафельной печки. Задрал подол, обнажил полные белые ляжки. И всей силой въехал в раскрытую женскую плоть, будто ножик воткнул.
Тася вскрикнула, забилась. Жиган сунул ей в рот растрепавшуюся косу, оцарапав десну холодной шпилькой.
— Тише, любушка, голубушка моя! Пожалей ты мою буйную головушку.
Тася выплюнула шпильку изо рта, глотнула воздуха. Теперь уж делать нечего — терпела привычно, как сносила пьяного Игната, когда наваливался ночью с мужскими надобностями. Только Игнат справлялся быстро, а этот присосался пиявкой, крутил, подталкивал, въезжал всё глубже, будто шахту копал. Выпростал из халата ее груди и всё гладил, нашептывая бесстыжие, ласковые слова.
Тася взмокла, обессилела в его руках. Поплыли круги перед глазами, замерцала желтизна. Сладко и неотвратимо внутри нее пробуждалась сила зверя. И тот зверь, с которым спаривалась она, уже не уговаривал человечьим языком, а рычал и всхрапывал, донимая до самой глубины нутра. Вздох вырвался, словно высвобождая из нутра тесную тяжесть, которая давила душу много месяцев. Сомлела уже не от страха — от животной радости любви, которой прежде не знала, не ведала.
Далеко, возле комендатуры, послышался лай собак, и Таисия откликнулась, взвыла, будто ухнула в черную пропасть, обрызганную кипящими вспышками звезд.
Очнулась спустя время на каменном полу. Халат намок в остывшей воде, юбки на голове, между ног саднит горячо и мокро. Дверь приоткрыта, и незваного гостя уж след простыл — не окликнул, не попрощался.
Оправилась, поднялась. Глянула в осколок зеркала у печки. И вдруг усмехнулась некстати сама себе: «Красавица!»
И правда, с бледным подбородком и примятым рубцом на щеке, с блуждающим взглядом и растрепавшейся толстой косой, была она хороша неузнаваемой, бесовской красотой. Внутри ее будто лопнул нарыв, и ни стыда, ни обиды не чувствовала больше Тася за то, что делал с ней молодой урка, а за несколько дней до того директор Гаков и нелюбимый муж Игнат. «Глядите же вы у меня», — вдруг подумалось ей весело.
В воскресенье Таисия поехала в Таллин и купила на толкучке отрез немецкого крепдешина и лаковые туфли-лодочки. На сдачу взяла у перекупщицы початый тюбик губной помады и черную тушь для ресниц.
Увидав ее впервые с подкрашенными губами, Зинаида хмыкнула:
— Помятай, девкя, не в том углу сидишь, не те песни поешь.
