Уранотипия [litres] полностью

Орлов стал умирать утром на третий день. Его бил озноб, причём лютый холод чередовался с жаром пламени. Неизвестно, сколько он валялся в дальней комнате постоялого двора, то проклиная, то благодаря толстые стены, не пропускавшие дневной зной. Его посещали странные видения, и лишь на время он выплывал из них, будто из чёрной воды пруда, в котором купался в детстве. Барчук тогда играл с деревенскими ребятами, несмотря на строгий запрет маменьки.

Стояли жаркие погоды, и он тайком выбегал со двора, потом, сбавив ход, пробирался к пруду и наконец шёл на чужой смех и веселье. У мальчишек купание выходило недолгим, оно случалось в минутном перерыве между работой, а вот Орлов плескался всласть. Обсыхая, мальчишки рассказывали страшное. В пруду, говорили они, живёт огромный сом. Он лежит на дне и иногда только приподымается – для того чтобы утащить зазевавшегося пловца к себе, чтобы питаться им медленно и спокойно.

Страшное дело – людоедство. Уже потом Орлов узнал, что в соседнем уезде во время голода один крестьянин съел своих детей. Дело было не житейским, но простым. А в те минуты после купания он слушал рассказы о том, что человечина сладка на вкус, будто мёд, да только раз попробуешь её, жить без людской плоти не сможешь. Мальчишки уходили, а он снова лез в воду.

И вот сейчас, заболев на чужой земле, он раз за разом нырял в этот чёрный пруд, пока жара не исчезала наверху, а его понемногу начал пронизывать страшный холод.

Сом-смерть ждал его внизу, беззвучно открывая рот и шевеля усами.

К болезни Орлов успел подготовиться, почувствовав её приближение дня за три. Стала мучительно болеть голова, и пальцы промахивались мимо уздечки.

Он был один среди зноя и камней, и на слугу положиться было невозможно. Тогда Орлов двинулся к Городу, в котором была надежда на спасение, русская миссия и надёжные врачи. Но до Города он не добрался и стал терять сознание в виду небольшого селения.

Орлов выбрал постоялый двор с чистой комнатой, – чистой, насколько тут это было возможно. В странствиях по Востоку он выучил множество языков и прекрасно умел торговаться, но тут шансы были не равны. В ход пошли деньги не только из кошелька, но и часть монет, зашитых в поясе. Он аккуратно расставил тюки за кроватью, чтобы у местных не было соблазна потрошить её, и распределил деньги так, чтобы у слуги был стимул ходить за ним, а не ждать скорой смерти.

На всякий случай он положил рядом с кроватью заряженный пистолет.

Слуга оказался предан без лести, несмотря на сомнения, что посещали путешественника раньше. Молодой араб исправно носил ему воду, разбавленную кислым вином (по вкусу – просто уксусом), и выносил лохань с нечистотами.

На третий день Орлову стало ещё хуже, и в бреду он стал путешествовать по окрестным холмам. Цель странствий его была смутной, в болезни он всё время боялся, что потеряет путевой дневник и его поездка станет вовсе бессмысленной. Ничего не останется от него в этом мире, – похороненный без отпевания и отпущения грехов, он превратится в песок и коричневую пыль.

Когда он ехал по пустыне, ему встретился старик с ульем. Улей был точно такой же, как на пасеке его детства, куда его, тоже в обход запрета маменьки, привёл гувернёр. Пчёлы были сонны и спокойны, опасности не было, но мальчик чувствовал за ними особую силу.

Мёд ему тоже достался.

А тут голый старик обнимал улей со снятой крышкой и пожирал соты, выбивая их из рамок.

– Я знаю, кто ты, – сказал старик.

– А я знаю, кто ты, – еле шевеля губами, ответил Орлов. – Ты медовый человек. О тебе мне рассказывал один еврей из Алеппо. – Фамилия мудреца-еврея потерялась, и Орлов поискал её рядом, но потратил много сил, чтобы вернуться в вязкое, как мёд, течение разговора.

Старик молчал, среднерусские пчёлы ползали по нему, и вокруг не было ни кустика, ни былинки.

– Хочешь меня? – вдруг спросил старик. При этих словах он перестал жевать и поднёс руку к глазам. Он долго что-то высматривал на своей ладони и наконец отломил свой палец.

Орлов медлил, и старик молча вложил ему палец в рот, будто просфору.

В этот момент, ощущая на языке вкус мёда и ужаса, Орлов очнулся. Тело было покрыто крупными бисеринками пота. Слуга храпел за занавеской, над селением лежала ночь без звёзд, толстая и пахучая, как старый ватный халат.

Он долго лежал, слушая эту чужую ночь. Где-то вдалеке закричала неизвестная птица, затем взвизгнул осёл, и всё стихло. Храпел не только слуга, храпели и остальные путники на постоялом дворе. В промежутках между этим храпом он слышал падение созревших плодов в саду. Жизнь продолжалась без него, бессильного и никому не нужного.

Орлов, облившись потом от слабости, всё же сумел напиться воды с вином и снова уставился в потолок.

Сон пришёл, неотвратимый, как война, нежданный, как путник, вернувшийся обратно от городских ворот. Неотвязный старик стоял перед ним, вылезшим из господского пруда, и на руке у старика не хватало пальца.