Уранотипия [litres] полностью

Трое путешественников остановились в гостинице в Старом городе. На рассвете точно так же вопили муэдзины, жара была всё та же, а ночь оказалась гораздо холоднее. За обедом хозяин рассказал, что здесь даже бывает снег зимой, – он, хозяин, такое помнит.

Орлов не понимал, чего они ждут, Львов начинал нервничать, один Максим Никифорович отстранённо возился со своими пузырьками, как алхимик.

Никто из них не знал, что каждый день мимо них проходят два человека: один – нанятый шотландцем Макинтошем, а другой – капитаном Моруа.

Моруа не рассказал Львову конец этой истории. Он действительно любил мальчика, которого ему подарил шейх. На прощание капитан подарил своему любовнику перстень.

Но перстень увидели люди шейха и не смогли поверить, что это подарок.

Мальчика удавили в тот же день, как вора, и бросили тело среди отбросов – непогребённым.

Можно было утешаться тем, что из юного тела проросли цветы, но это было бы слишком поэтично.

На Востоке нет места такой поэзии, она живёт только в книгах.

Любовь француза не прошла, и, сколько он ни сходился с женщинами и мужчинами, он вспоминал оливковые глаза своего мальчика. И он знал, что никому не расскажет этой истории до конца.

Он знал, что теперь будет вечно блуждать по лабиринту жизни и в этом лабиринте не будет ничего, кроме минотавров. Любовь осталась в прошлом, и её не обрести вновь.

Как-то он говорил с русским шпионом о любви, и, хоть Моруа спорил с ним, русский выходил прав: если ты потерял любовь в лабиринте, то больше не обретёшь её снаружи.

И в этот момент Моруа вспоминал, как кричит раненый слон. Он видел такое в Индии. От воспоминаний о давно мёртвом юноше ему тоже хотелось закричать, но всё кончалось тем, что он просто дул себе в усы, а собеседнику казалось, что он улыбается. А Моруа просто раз и навсегда заблудился в своём лабиринте.

В первый раз, кстати, он увидел лабиринт не на Востоке, а во французском соборе.

Лабиринты были тем или иным способом изображены в Тулузе, Орлеане и Амьене, и все они были картой похода на Иерусалим. В центре лабиринта был храм Гроба Господня, и если ты достигал его, то мог рассчитывать на спасение.

Немного погодя он понял, что такие лабиринты не предполагали выхода: если ты добился спасения, то зачем куда-то ещё идти?

Русские тут занимались понятным шпионским делом – составляли карты для новых походов, правда мало рассчитывая на спасение – своё и своих армий. Последний месяц, однако, они вели себя странно, у них был какой-то особый приказ, а когда шпион ведёт себя непонятно, то это очень тревожно.

Иногда Моруа тоже представлялся картографом, но внутри себя он понимал, что это не так. Он был самозванцем: умея читать карты, он не составил ни одной. Этим занимались специально нанятые люди. Вот шотландский англичанин Макинтош действительно умел производить съёмку и рисовать чудесные символы. Но на то он и был подданным британской короны, чтобы счислить всё и всё записать в свои книги.

Капитан Моруа знал, что те же сведения имеет и этот англичанин. Но англичанин ему не нравился своей прямолинейностью. Или тем, что он был не англичанин, а шотландец. Или тем и другим одновременно. Шотландцы очень непредсказуемы и, видя препятствие, норовят не обойти его, а уничтожить.

Француз же знал, что победить в битве можно, не убив ни одного врага. Спутать карты в прямом смысле этого слова, завести противника в болото или лишить чужую армию воды. Если ты боишься, что соперник договорится о чём-то тайном на встрече с султаном, то слуга может добавить в его кофе безвредный порошок, и соперник проведёт несколько дней на стульчаке. Никакой встречи, разумеется, не будет.

Если русские привезли с собой воздушный шар, то в нём может обнаружиться незаметная дыра, а если это новый картографический аппарат, то в нём случайно, совершенно случайно треснет линза.

И можно продолжать пить кофе с этим прекрасным русским другом и запоминать его истории, чтобы потом присвоить их себе. А этим шотландцам вечно хочется порубить кого-то с диким визгом.