Оба эти варианта казались отцу Михаилу одинаково сомнительными и спорными, однако ничего более конструктивного в голову не приходило. Священник полагал, что в такой ситуации надлежит обратиться к молитве; солдат настаивал на том, чтобы затаиться и ждать развития событий, держа ушки на макушке. Эти решения не противоречили друг другу, и, в мыслях прочтя молитву, батюшка сделал вид, что снова потерял сознание.
Это оказалось неожиданно легко; откровенно говоря, отец Михаил чуть было на самом деле не отключился, ибо чувствовал себя слабым, как новорожденный котенок. Видимо, медведь (Кончар?) все-таки здорово его помял. Подробностей поединка отец Михаил не помнил — вспоминалась только адская боль да ощущение зажатого в ладони ржавого железа, с отвратительным хрустом протыкающего толстую, мохнатую, воняющую диким зверем шкуру.
Как бы то ни было, отныне отец Михаил находился целиком во власти обстоятельств: состояние его было таково, что при нужде он вряд ли смог бы даже громко заговорить, а не то что вступить в новую драку.
Медленно тянулось ничем не измеряемое время; яркий солнечный свет за узким окном камеры мало-помалу тускнел, обретая теплый оттенок червонного золота, в углах сырого подвала потихонечку копились, набирая силу, синие сумеречные тени. Снаружи не доносилось ни звука; впрочем, насколько мог припомнить отец Михаил, в этом странном месте всегда царила мертвая тишина. Шумно здесь на его памяти было только однажды — в то проклятое утро, когда его заставили спуститься в яму.
Теперь, имея кое-какую информацию о том, что его окружало, батюшка попытался уразуметь, что же это за место и кем раньше были люди, его населяющие. Колючая проволока, бараки, вышки и в особенности странный язык, на котором Кончар говорил с толпой своих подданных, наводили на кое-какие догадки, однако ни подтвердить, ни опровергнуть их отец Михаил не мог: для настоящего, подробного анализа не хватало данных. Информация, которой он располагал, будила фантазию, но и только; с точки зрения логики и здравого смысла плоды этой фантазии не выдерживали никакой критики. Всякий раз, пытаясь как-то объяснить присутствие здесь толпы язычников, вооруженных, как армейское подразделение, отец Михаил чувствовал, что скатывается в суеверия и мистику, граничащие с богохульством. На этот путь его толкала неотвязно маячившая картинка: огромный бурый медведь, мчащийся по усеянному гниющими останками бетонному дну ямы с волочащимися за лапой изодранными в клочья камуфляжными штанами… Неужто и впрямь оборотень?
В это отцу Михаилу было очень трудно поверить как раз потому, что он был человеком верующим. Между верой и суеверием — пропасть, которую могут не замечать только невежды; невежественного безбожника гораздо легче заставить поверить в оборотней и домовых, чем просвещенного христианина, каким являлся отец Михаил. Но как в таком случае Кончар превратился в медведя? Он спустился в яму по такому же, как и отец Михаил, узкому колодцу; если медведь заранее сидел там, то в первую очередь он должен был разобрать на портянки самого Кончара. Или медведь был ручной? Да нет, пожалуй, на ручного этого зверь походил меньше всего…
Бесплодные размышления отца Михаила были прерваны знакомым скрежетом и лязгом — снаружи кто-то отодвинул засов. Не удержавшись, батюшка тайком приоткрыл один глаз и из-под опущенных век покосился на дверь.
Он ожидал увидеть либо самого Кончара, либо кого-то из его подручных. Так и вышло: в камеру, пригнувшись в дверях, заглянул сутулый длинноволосый мужик лет сорока в камуфляжном костюме и с автоматом наизготовку. Волосы у него, как и у всех здешних жителей, были длинные и спутанные, а нижняя челюсть так выдавалась вперед и вверх, что подбородок почти соприкасался с огромным и горбатым, уныло повисшим книзу сизым носом. Глазки у этого персонажа были маленькие и мутные, с желтоватыми белками, а выражение лица таково, что обладателя этой унылой физиономии так и подмывало назвать идиотом — не в ругательном, а в первоначальном, медицинском смысле слова. На поясе у охранника — ибо перед отцом Михаилом, несомненно, стоял охранник — висел подсумок с запасными магазинами, а также тяжелый армейский штык-нож в рыжих пластиковых ножнах и деревянная кобура, откуда торчала рукоятка пистолета системы Стечкина. Глядя на этот арсенал, доверенный ярко выраженному недоумку, отец Михаил от души посетовал на собственную физическую слабость: завладев всей этой коллекцией инструментов истребления, он показал бы здешним язычникам кузькину мать.
