— Скажи-ка, Хромой, — обратился к нему Кончар, — кем ты был раньше?
— Бухгалтером, — сказал Хромой.
— Так, хорошо. А потом?
— Потом я убил восемь человек, меня поймали и дали вышку.
— А потом?
— Потом приговор привели в исполнение.
Отцу Михаилу захотелось ущипнуть себя, настолько все это походило на бредовый сон.
— И кем ты стал после приведения приговора в исполнение? — не унимался Кончар.
— Известно, кем — покойником, — спокойно ответил Хромой. — А потом ты меня оживил.
— Ты все еще мне не веришь? — обернувшись к отцу Михаилу, спросил Кончар.
— Спектакль, — пренебрежительно отозвался батюшка. — Детский утренник. Удивляюсь только, как тебе удалось заставить этого человека так хорошо вызубрить роль. Он не производит впечатления способного ученика.
— Детский утренник, — задумчиво повторил Кончар и вздохнул. — Ну что ж, борода, ты сам этого хотел. Скажи-ка, — снова обратился он к Хромому, — как ты себя чувствуешь в последнее время?
— Нога болит, — пожаловался Хромой, — и зубов почти не осталось, жевать нечем. Бабы от меня нос воротят, да и не нужны они мне уже, бабы-то. Чего мне с ними делать?
— Да, плохи твои дела, — посочувствовал Хромому Кончар. — Так, может, в лес пора?
— Ты меня отпускаешь? — спросил Хромой. Спокойно спросил, как о какой-то повседневной мелочи.
— Скучно без тебя будет, — сказал Кончар, — да что ж поделаешь? Ты под кем ходишь-то?
— Под ящерицей.
— Под ящерицей, ага… Ну, гляди, ящерицу-то с умом выбирай, а то попадется опять хромая да беззубая, наплачешься тогда.
— Гы-гы, — засмеялся Хромой, обнажив в неумелой, но, без сомнения, радостной улыбке гнилые пеньки зубов. — Хромая ящерица, гы!
Кончар тоже засмеялся, вторя ему. Одному отцу Михаилу было не до смеха: он никак не мог понять, что происходит, однако всем своим существом ощущал приближение чего-то нехорошего.
— Ну, ступай, — отсмеявшись, сказал Кончар. — Я тебя отпускаю.
Все еще посмеиваясь, Хромой стащил через голову и прислонил к стенке автомат, расстегнул висевшую на поясе кобуру и вынул оттуда громоздкий «стечкин». Затвор знакомо клацнул; Хромой с улыбкой приставил дуло к виску и спустил курок раньше, чем отец Михаил успел испугаться.
Содержимое его черепа веером брызнуло наружу, обильно окропив стену и бетонный пол: мертвое тело мягко, как большая тряпичная кукла, повалилось наземь. Ноги в порыжелых кирзовых сапогах конвульсивно дернулись и застыли; отец Михаил почувствовал, что его сейчас стошнит.
— Ну и подонок же ты! — сказал он, проглотив подступивший к горлу ком. — Это же надо быть таким подонком!
— Допустим, — сказал Кончар. — Но теперь-то ты мне веришь?
Отец Михаил не нашелся с ответом. Не верить Кончару означало не верить собственным глазам, однако он чувствовал, что тут кроется какой-то подвох. Но вот какой? Возможно, вся эта сцена была спланирована заранее и разыграна как по нотам. Конечно, усомниться в смерти Хромого невозможно: с того места, где лежал отец Михаил, ему был отлично виден развороченный выстрелом в упор череп и отвратительные беловатые комки выброшенного взрывом мозга, плававшие в кровавой луже. Но, может быть, больной старик давно мечтал уйти из жизни? Может, это была далеко не первая попытка, и, зная об этом, Кончар нарочно взял его с собой?
— Сомневаешься, борода, — с мягкой насмешкой констатировал Кончар. — Ну, гляди, не жалуйся потом. Свист!!!
Дверь камеры распахнулась, и на пороге возник второй автоматчик. Он бросил на распростертое прямо у него под ногами мертвое тело всего один быстрый взгляд и вопросительно уставился на Кончара. На вид Свисту было лет тридцать пять — сорок, не больше, и выглядел он здоровым как бык.
— Хромого я отпустил, — сказал ему Кончар. — Хотел ему поручить одно дело, да он так торопился, что я и слова вымолвить не успел. Надо бы его разыскать и сказать, чтобы он ко мне зашел, да поскорее.
— Сейчас идти? — деловито осведомился Свист.
— Ну, а то когда же? Я ж тебе толкую, дело срочное, а он, как услыхал, что свободен, будто с цепи сорвался — трах-бах, и ваших нет! Скорей надо, пока он далеко не ушел.
Свист кивнул и молча, все с той же неправдоподобной деловитостью потащил через голову ремень автомата. Снова негромко щелкнула застежка деревянной кобуры, снова в ладони у стоявшего возле двери человека возник тяжелый «стечкин», и снова лязгнул, досылая в ствол патрон, передернутый недрогнувшей рукой затвор.
«А что, — промелькнула в голове у отца Михаила шальная мысль, — пускай! Еще одним душегубом на свете меньше станет — чем плохо?»
Пистолет плавно поднялся, коснувшись дулом загорелого виска, лежавший на спусковом крючке палец напрягся, взведенный курок чуть сдвинулся с места, и тут отец Михаил не выдержал.
— Стой! — гаркнул он во всю силу своих легких, позабыв о том, что должен притворяться больным и немощным.
— Стой, — посмеиваясь, сказал Кончар, и палец на спусковом крючке расслабился.
Свист опять вопросительно уставился на хозяина, все еще держа пистолет у виска.
