По словам Магистра выходило, что хуже и зловреднее Лаврентия Петровича на Земле еще поискать надо было. Да что далеко ходить? Ту же ягу Прасковью погубил именно Лаврентий Петрович. Сбил с пути истинного, когда та была совсем молодая, ей и четырнадцати не было, когда они первый раз повстречались. И сбил, по мнению премудрого рыся, своими «психологическими штучками».
— Какими еще штучками? — Саша и верила, и не верила своим ушам.
За время общения с куратором у нее сложилось полное впечатление, что тот считал каждого кузнецом своего счастья. Или несчастья. Что же это получается? Прасковья — исключение, что ли? Даже если учесть то, что та действительно находилась под сильнейшим влиянием Лаврентия Петровича. Саша прекрасно помнила, как тот управлял ягой. Как направлял на нее перстни-артефакты, как мерцал на груди у яги трилистник…
Но в том-то все и дело, что Прасковья, насколько поняла Саша, сама же Лаврентия Петровича артефактами и снабжала! А это значит… Это могло означать только одно: Лаврентию Петровичу надо было воздействовать на Прасковью как-то еще, помимо артефактов и «психологических штучек». Иначе концы с концами не сходились.
— Воздействовал, не без этого, — скривился рысь. — Как — нам еще придется выяснить. А насчет психологии… Так он из этих… политрук, одним словом. Во время Великой Отечественной в штрафбате подвизался. На верную смерть разжалованных посылал. Вот и понабрался ухваток-то.
— Так сколько же ему лет? — не сдержалась Саша. Перебила-таки куратора.
— Вот на этот вопрос, Сашка, — вздохнул рысь, — я тебе ответить не смогу. Не знаю. Но он всяко старше, чем кажется. Ему, видишь, амулеты Прасковьины молодиться помогали. А он на ней в ответ вместо благодарности свою психологию применял. И не только на Прасковье, на всех подряд применяет, и по сей день. Помнишь, как твои друзья его слушали?
Саша помнила. С каким почтением смотрели на Лаврентия Петровича Звеновой и Амвросий. Зато сейчас на парней было больно и одновременно смешно смотреть — таким растерянным и брезгливым было выражение лица обоих.
— …Что-что, милейший? — Голос куратора заставил девушку отвернуться от друзей. — Я не расслышал!
Лаврентий Петрович действительно что-то булькал. Кажется, что он жертва режима, и у него профдеформация.
— Нет, вы только послушайте! — возмутился Магистр.
Было видно, что любое, абсолютно любое высказывание со стороны Лаврентия Петровича выводит рыся из себя. Даже псы нервно косились. Не говоря уже о Николае и Амвросии. И только Миларет и Натали сочувственно так смотрели на соратника. Понимающе так…
— Но зачем? — Саша попробовала добиться от куратора чего-то более вразумительного, чем междометия. Ей же надо было как-то выносить приговор. А суть и нутро Лаврентия Петровича она по-прежнему увидеть не могла. — Зачем он обманывал Прасковью? Я имею в виду, все время обманывал?
— Силы колдовской захотелось, — внезапно успокоился рысь. — Своей-то было с гулькин нос, только на харизму да обман хватало. А аппетиты были ого-го! Втерся, короче, в доверие к юной ведьме, облапошил… Она его амулетами обвешала, колдуном средней руки сделала, а сама в пропасть отчаяния скатилась. А там — и до злодеяний недалеко. Говорили мы с ней с глазу на глаз не так давно… лет шесть или семь назад всего. Сожалела она о многом, сделанном как будто под сильнейшим гипнозом. Да содеянного назад не воротишь… Кстати, большинства своих деяний она и не помнила. Слушала меня так, как будто я ей незнакомый
Лаврентий, и правда, булькал — о том, что Прасковья сама все делала по своей воле, и он ее ни о чем вообще не просил.
«А амулеты? — хотела спросить Саша. — Те, под воздействием которых она колдовала?»
Но говорить не стала. Да и рысь ее мысль озвучил.
— Там не только амулеты были, Сашка, — по-человечески вздохнул он. — Прасковья мне как-то по секрету сказала, что без Лавруши свет ей был не мил. И все-то она боялась сделать не так, чтобы он не прогневался. Что он, мол, непоследовательный был, вспыльчивый. Война на него повлияла. А ее крест…
— Так и сказала, «крест»? — вскинулся Амвросий.
Саша перевела на брата взгляд… На парня было страшно смотреть: весь взмыленный, встрепанный, раздираемый противоречиями.
— Сказала, — снова по-человечески вздохнул рысь. — Она, вишь, неплохая сама по себе девка-то была, добрая. Знала много, лечить умела… А тут этот… Так мозги девке запудрил — мама не горюй! И ведь оно со стороны видно, и Прасковья сама не дура, сомневалась на его счет-то… А видишь, как получилось. Сама же себя за сомнения и грызла, и грызла… А этот радовался! Пил зелья, ее силушку через ее же амулеты в себя перекачивал!
— Так она сама! — в очередной раз булькнул остаток человека.
— А вот если бы сама! — вызверился рысь. — Вот если бы совсем сама, без твоих штучек — вот ни слова бы тебе не сказал, огрызок ты человеческий! Вот разъяснил бы ты ей, что к чему. Помог бы девчонке. А ты?
