— Теперь я во всеуслышание скажу, где была Прасковья… — Рысь окутался белым сиянием. Так сидел он неподвижно недолгое время, показавшееся девушке вечностью. Но потом утратил сияние и произнес: — В салоне красоты Прасковья была. На Большой Ордынке. Запомнила?
— Д-да. Но какое отношение?..
— А вот такое. — Рысь дунул в сторону лежащего, и его страшные раны перестали кровоточить. Лицо очистилось, на нем начали проступать — нос, щеки, глаза, губы…
Рысь дунул повторно. Глаза открылись.
— Лаврентий Петрович, — мягко произнес рысь, — расскажите нам, где вы были позавчера?
— Позавчера? — Тон лежачего можно было намазывать на хлеб вместо масла.
— Да-да, позавчера.
— Это когда Парашка позволила себе упустить карателя из лаборатории «Магия природы и человека»? — Политикан преданно посмотрел на Сашу, и девушка вдруг почувствовала, как на нее накатило: Лаврентий Петрович говорит правду! Чистую правду! Все так и было, это Прасковья не справилась, это она проглядела Федора! — Я у старых фронтовых друзей находился. Я же воевал в Великую Отечественную. Не знала? Теперь знай. Так вот, мы пили коньяк, вспоминали боевое прошлое. Песни пели…
— Какие песни, Лаврентий Петрович? — улыбнулась девушка. — Вспомнить можете?
— Смуглянку, — не сморгнул глазом лежащий. — Знаешь такую?
— Знаю, — закивала Саша.
Перед глазами даже поплыли кадры знакомого фильма. «В бой идут одни старики» называется…
Стоп! Какая еще «Смуглянка»?
Какие песни?
Да сейчас 2018 год! Ветеранам Великой Отечественной давно уже за девяносто! В этом возрасте песен не поют. А коньяки и подавно не распивают!
— А много ли ваших было, Лаврентий Петрович? — осенило спросить Сашу.
— Так все и были, сестренка, — подмигнул лежачий. — А что, это так странно слышать?
— Странно. — С глаз девушки вдруг упала пелена.
Лаврентий Петрович лгал. Лгал от первого слова и до последнего. Нет, доказать Саша это сейчас бы не смогла — у нее не было сведений, в каком полку служил Лаврентий Петрович во время войны, и служил ли вообще… Но то, что он говорит неправду, было девушке очевидно.
А потом вдруг стало не менее очевидно другое: над Лаврентием Петровичем покачивалась сверкающая гильотина! Да-да, гильотина, — огромная, неотвратимая… Почему она не казнила Лаврентия Петровича раньше, девушка понять не могла. Но эта гильотина была больше, куда больше, чем та, что нависла над головами давешних людоедов в кафе «Остров»!
— Увидела все-таки. — Голос Магистра заставил Сашу подскочить на месте. — Ай, молодец, девчонка! Ай, порадовала старика!
— Но?.. — Саша перевела взгляд на куратора. Потом на Лаврентия Петровича. Потом опять на куратора… — Но я почему-то не вижу его проступков, Магистр. И ничего не чувствую… Вот вообще ничего! Почему?
— Ну, ты не одинока, — доверительно подмигнул рысь. — Обернись.
Саша, недоумевая, послушалась…
Николай и Амвросий с одинаково умильными лицами взирали на «героя Великой Отечественной».
Старец Миларет кусал до крови губу и тряс головой.
Дриада выкручивала кожу на запястье — еще чуть-чуть, и нежная кожа не выдержит, порвется!
И даже псы вели себя как-то странно. Не реагировали на Лаврентия Петровича никак. Вот совсем никак — будто его здесь не было. А уж они-то, по идее, должны были чувствовать злодея, над которым нависла исполинская сверкающая гильотина! Но Черныш, Конопуш и Снежный почему-то не обращали на Лаврентия Петровича никакого внимания.
***
— Насмотрелась? — приторным голосом осведомился премудрый рысь.
— Вроде. — Саша на всякий случай опять оглянулась на друзей. Те, как стояли с умильными лицами, так и продолжали стоять.
«Ничего себе!» — подумала девушка и перевела взгляд на собак. Псы все так же не обращали на Лаврентия Петровича внимания. В то время как на зверюшек, с опаской выглядывавших из грота дриады, — очень даже.
— Тогда пора заканчивать представление, — вздохнул Магистр. — А то Миларет, того и гляди, совсем себе губу откусит. Да и Натали придется руку штопать.
С этими словами премудрый рысь повел лапой над Лаврентием Петровичем. Того немедленно скомкало-скрючило.
— Продолжаем разговор, — деловито произнес Магистр. — Так что ты говоришь, милейший? Чем позавчера занимался?
«Милейший» прохрипел что-то невнятное. С пятой попытки удалось понять, что все-таки находился в лаборатории. Приглядывал за карателем.
Саша не столько слушала Лаврентия Петровича, сколько смотрела на друзей. На то, как Миларет прекратил терзать губу, а дриада наконец-то отпустила запястье. На то, как умильное выражение покинуло лица Звенового и Амвросия, сменилось удивлением. И как ощерились псы…
— Как же это могло быть? — показала Саша глазами на собак.
Они же должны чувствовать истинную суть человека, вне зависимости от того, под наркозом тот или корчится от боли.
— Эх, Сашка!.. — кисло произнес рысь. — Вот ей-ей, при других обстоятельствах не рассказал бы. Но у меня нет иного выхода. Поэтому слушай.
