Почему никто не описывает, как это выглядит?! Как выглядит толпа… они же даже людьми не выглядят! Стая ползущих на четвереньках, ковыляющих, переваливающихся, согбённых… в… это не одежда — это… Лохмотья? Тряпьё? Какие-то… ошмётки. Когда ни на ком нет ни одной целой вещи! Обрывки, лоскуты, прорехи… Если есть армяк, то на спине прореха. Из которой торчат… клочья. Если рукав — полу-оторванный. Всё, что на ногах… опоки? Если лапоть — из него торчит палец в портянке, если сапог — на каждом шагу отваливается подошва. И одежда и обувь — подвязаны верёвочками, какими-то… шнурочками, тесёмочками… Всё это болтается, развязывается, сползает… По всему этому ползают вши. Переползают. Ищут место потеплее. Зарываются в эту… в эти одеяния. И непрерывный вой. На разные скулящие голоса. То громче, то чуть тише. То вдруг взрывается истошным тонким детским визгом. «Мамку потерял». Или — она его обронила. А под этими… лохмотьями, под драными грязными платками изредка появляются лица. Маленькие, с кулачок. Уже с морщинами. Бледные. До синевы. До кровеносных сосудов под истончившейся кожей. С замёрзшими на лице слезами, слюнями и соплями. С совершенно отупевшими глазами. Или ещё хуже: жадными, ищущими, «сосущими». Хоть — что, но — есть. Жрать, лопать, трескать. Не — кушать. Сможет — украдёт. И — съест. Встанешь на пути — зарежет. И — съест. Голод сильно меняет людей. Даже привычных к регулярным голодовкам лесовиков. Или — именно по тому, что привычных? Каждый из них видел, как умирали от голода их родственники и соседи. Но вот эти — выжили.
«Мы, дети, воровали. Кто не воровал — не выжил» — уже двадцатый век.
Верно князь Андрей в Янине говорил: «Всю беду со всей Руси собрать… Не осилишь».
Он — умный, я — дурак.
Что, однако, не ново.
Я позволил Паймету и его людям выбирать. Это стало правилом. Этого от меня ждут и новосёлы-туземцы, и, главное — мои собственные люди. На каком основании я могу отказать вот этим? — Много вас всяких… «полна коробочка»? Их представление о «полноте коробочки» — не совпадет с моим. Для них, пока есть кусок хлеба — ещё свободно. А завтра? А через месяц? — На всё воля божья.
«Даст бог день, даст бог и пищу» — русская народная… мудрость? Наблюдение? Надежда?
Такие новосёлы ломали мои планы, мои задумки. Но стоило мне задать вопрос тому же Ивашке, как в ответ следовало: «Не нашим умом, а божьим судом». Естественно, немедленно заявился Аггей, с «праведным жаром в очах блистающих». И с кучей народных мудростей: прогонять — нельзя — «Бог за худое плательщик», «Кто добро творит, того бог благословит», «Не хлебом живы — молитвою».
Разбить ему ещё раз нос — не вопрос. Но… он нынче выражает общее мнение. Та же Гапа, тяжко вздохнув:
— Решать — тебе. Только… Какое у них житьё? Вставши — да за нытьё. Душа ещё в теле, а рубаху уже вши съели.
Один Николай встревает поперёк:
— А чем кормить будем?! А коли хлеб кончится — тогда что?!
— Господь милостив, авось переживём.
— Авось да небось к добру не доведут! Они ж нищие! В одном кармане вошь на аркане, в другом блоха на цепи!
«А коли хлеб кончится…» — я не могу посчитать ожидаемое количество насельников. «От двухсот» — а дальше? Тысяча? Две? Как сегодня менять норму, чтобы дотянуть… До чего? До сентября? Когда будет хлеб нового урожая? Если будет — пашен-то пока нет! Даже семян… что перебираем из рязанского хлеба… как оно взойдёт…?
Николаю идеал — битком набитые амбары. Ему не только эти новосёлы в поперёк: придётся же как-то одевать-обувать-устраивать, ему и работники не в радость — всё ж идёт со складов. Ещё, он, как и, пожалуй, Терентий, в курсе моего… «воздушно-замочного» планирования, понимает почти полную неопределённость завтрашнего дня. Пытается «соломки подстелить».
От него требуется материально-техническое обеспечение. В условиях когда завтрашняя потребность по позициям в номенклатуре пляшет как… как северное сияние по горизонту. Оно там есть, но вот конкретно… от красного до фиолетового, по всему спектру.
Есть общее… нет, не решение — решать мне. Но — ощущение: помирающих с голоду — надо принять. Я могу пойти против, поломать любого, каждого… даже — всех. Топнуть ножкой, рявкнуть… А дальше? Как они будут относиться ко мне, друг к другу, к нашему Всеволжску? Если бы я видел чётко «прямую и явную угрозу», если бы у меня был понятный, объясняемый людям очевидный аргумент…
Аргументов может быть четыре: собственный голод, мор, пожар и прямой публичный запрет князя Суздальского. Всё.
Там мне что — Стрелку самому выжечь подчистую?!
Иначе… они будут умирать у моего порога.
Я постоянно играю с цинизмом и идеализмом, подменяя один другим для достижения выгоды в форме моего понимания «хорошо». Но сейчас… «Тут хочу — тут не хочу». «Фу, противные! Уходите!».
Прошлой осенью, я сказал этому парнишке:
— Надумаешь — приходи.
Вот он и пришёл. Со всеми своими.
Я потеряю уважение своих людей. «Мужик сказал — мужик сделал». Иначе — не мужик.
«Береги честь смолоду» — русская народная рекомендация. Тем, у кого ещё есть что беречь. Пятно будет несмываемое. И дальше — брызгами во все стороны.
