— И о немцах тоже? Они ведь наших убивают…
— Немцы — это те, кто в мундирах мышиного цвета?
— Ну да.
— А, это они делают лица красноармейцев серыми…
Тогда я не понял, что он хотел этим сказать. Понял потом.
— А если тебя, дурачок, они убьют, тоже будешь их жалеть? — спрашиваю.
— Тоже. Но меня не убьют. Как можно меня убить? Никак…
— Пожалуй, тут ты прав, — не стал спорить я. — Но ведь ты можешь просто замерзнуть. Совсем продрог уже. Полезай ко мне под тулуп, согрейся. Скоро смена, отведу тебя в землянку. Поешь, поспишь в тепле, а там командир решит, что с тобой дальше делать…
Так мы и порешили. И вот мое дежурство подошло к концу, меня сменил мой товарищ и мы с Алешенькой пошли отогреваться в штабной блиндаж, к которому я был приставлен для караула. А там комбат наш боевой — сидит у стола в раздумьях, колдует над топографической картой. Увидел пацаненка. И сразу — кто такой будешь? Откуда взялся? Я объяснил ему что да как. Недолго думая, комбат приказал отвести мальчонку в тыл, накормить и передать на попечение кому-нибудь из местных жителей. Не место, говорит, ему на передовой.
Как только Алешенька понял, что от него хотят избавиться, с ним случился припадок. Посинел вдруг ни с того ни с сего, будто ощипанный куренок, потом побледнел и сделал «мостик», как на уроке физкультуры. Судорога его скрутила. Тут же послали за нашим санинструктором, я тебе рассказывал о ней. Таня — так ее звали — была нарасхват. Ее хотели переманить к себе все — от начальника медсанбата до начсандива, но она предпочла остаться на передовой, вместе со своим суженым. И только она прибежала, запыхавшись, Алешенька, будто по волшебству тут же пришел в себя. Увидел меня, зашелся плачем и бросился обнимать.
— Я хочу, — говорит, — остаться с дядей папой Ваней! Не прогоняйте меня! Я научусь стрелять во врага!
— И то правда, товарищ капитан. Как-нибудь приютим. А то пропадет ведь…
Комбат посмотрел на него внимательно и спрашивает:
— Как ты его назвал?
— Дядя папа Ваня.
— А где твой настоящий отец?
Мальчонка показал пальцем вверх.
— Ясно.
— Давайте его ко мне. Бинты будет стирать и сушить, — сказала санинструктор Таня.
— Тетя мама! — обрадовался мальчонка.
— Что ты будешь делать! — усмехнулся комбат. — Он и маму себе тут нашел…
В общем, остался он у нас. Кем-то вроде сына полка. Как сейчас вижу его и душа разрывается на части… Вот он стоит передо мной, несчастный, полуживой, потерявший нить жизни оборвыш, а я все сокрушаюсь, спрашиваю себя — кто же мы, если не можем защитить своих детей, если смогли допустить такое. И тогда я понял, что ради спасения одной только этой жизни готов идти с одним патроном в трехлинейке на пулеметы, готов принять самую лютую смерть…
— И что с ним, с этим Алешенькой было потом? Чем закончилась эта история?
— А дальше, Фриц, началось самое удивительное. До сих пор у меня в голове не укладывается… Мальчонка-то и в самом деле будто свыше послан нам был. Кем-то вроде вестника. Хотя поначалу ничего особенного никто за ним не заметил. Припадки больше не повторялись. Правда, однажды, увидев зажженную спичку, Алешенька закрылся руками и заскулил, как собачонка… Ну, с кем не бывает. Может, вспомнил что. Говорил чудно, это да… По-церковному. Так дети еще и не такое скажут. Но однажды случай произошел, который все изменил. Сидим мы как-то в землянке — тепло, огонек в печурке, байки разные друг другу рассказываем. На переднем крае изредка ухает, немец иногда для острастки палит, запускает осветительные ракеты, а так, в общем, спокойно. Мы только-только Горбы взяли, к штурму Пустыни готовились. А до него без малого три дня еще оставалось — для фронта целая вечность…
