— Это ты привел татя гробного? Зачем ты привел сюда татя гробного? — возбужденно заговорил он, размахивая корявыми, словно иссохшиеся сучья руками. — Он мертвецов ищет. Так и тягается с ними за добычу. Еще в келье Михаило-Клопского монастыря я видел, я все видел! И как он приходил помню. Рыскал яко агарянин. Всё серебряные вызолоченные ризы да Богоматерь старорусскую искал. Да как ее найти? Сгорела она. Младенец Иисус только и остался…
Похоже, старик заговаривался. Нес какую-то околесицу.
— Погоди, старче, что за тать? При чем тут Богоматерь?
— Икона моя пропала! — страшно выпучив глаза, почти взвыл блаженный Алексий. — И житие, собственною рукой написанное…
Ну вот, началось, с тоской подумал Садовский. То ищем мы запропавшего Бога, то украденную икону, то причину, почему запропал Бог и украдена икона.
— А была ли она, икона-то? — спросил он, хотя точно знал — была и видел ее.
— Как же не быть, если была? И жидовин некий вертелся тут, попорченный, с четырьмя мотыгами на рукаве.
— Со свастикой что ли?
— С ней. Его бы, Сына Сиона, к Богу обратить, ко Христу нашему, как это сделал преподобный Симеон. Отвести погибающую душу от безверия. А мне своих павших отмолить. Тогда и помереть не жалко…
— Помереть, старче, мы всегда успеем.
— Так ты не ведаешь про татя? — уже спокойнее спросил блаженный Алексий.
— Нет, не ведаю. А еще, говоришь, что пропало? Книга? Рукопись?
— Житие! — поднял крючковатый палец старик. — Многострадальное житие мое… О том, как Христа послушав и приняв благое иго евангельских заветов, внял раб божий, что велено ему юроду быти. И о том еще, как мнимомудрствующая братия прогнала прочь сего подвижника благочестия…
— Давай, старче, сначала. Ты видел этого татя?
— И в монастыре видел, как вырывал он кости мертвецов, снимал с них кресты и цепи да забирал иконы… И здесь тож. У самого на перстех кольцы златые и четки обсидиановы в руках, а теперь и без них, но я сразу узнал его. И сюда тать повадился. Встретил его и говорю: так речет дух похищающему регалии лежащих во гробех: не будешь ты видеть солнца, не будешь видеть дня, ни лица человеческого. И смердеть тебе умершим, а не воскреснуть с благоуханием неизглаголанным. Так и сбудется, увидишь. Не тотчас, но сбудется…
— Бог с тобой, старче. Никому такого не пожелаю… — поежившись, проговорил Садовский. — Но если встречу этого татя — все твое тебе верну.
— Верни, ежели ты не с ним заодно. Тоже ведь копаешь, все ищешь чего-то… Так возьми и верни… И не смотри, что исступлен я, не совсем еще лишился рассудка и понимания… Ибо, как сказал Святой Исидор Ростовский, буйственное и юродственное, еже по Апостолу житие избра… А ты что избра? Что ты избра? Что? Не по лжи, по совести, по заповедям Божьим…
Бормоча что-то совсем невразумительное, блаженный Алексий прилег в часовенке на куче тряпья и свернулся калачиком, отгородившись от всего белого света. Садовский понял, что тревожить его не надо. Пусть успокоится старик. Что-то не в себе он…
Несмотря на ненастье пора было приниматься за дело. Раскоп его уже напоминал наполовину заглубленный капонир для боевой машины десанта. В какую сторону теперь рыть? И есть ли в этом хоть какой-то смысл? Так можно перелопатить весь холм. И ничего не найти…
Видя его затруднения, к нему подошел Петрович. Его отряд продолжал трудиться в рощице на краю болота. Юля была там же.
— Как жизнь? Как дела? — издалека спросил он.
— Нормально. Ни ума, ни памяти, а мы все здоровеем…
— Труд на свежем воздухе облагораживает человека, — изрек Петрович. — Вижу, ты тут совсем умаялся. Помочь?
— Тут не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Может правильнее было бы разбиться на мелкие группы?
— Может и правильнее. Только вместе как-то сподручнее. Ты просто не втянулся еще в это дело. Не прочувствовал. Скользишь по поверхности. А под тобой — глубина. Необозримая, я бы сказал…
— И ширь неохватная.
— И ширь неохватная…
Петрович закурил, устроившись на бруствере. Выглядел он после вчерашнего неважно — его и пошатывало, и подташнивало, и клонило к похмельным раздумьям.
— Одно радует. Ни одного шпиона среди нас не оказалось…
— Дезертиры не в счет…
— Если ты о себе, то зря. Вижу, что по духу ты — наш. Ведь не просто так сюда приезжают. Что-то тянет сюда. Какая-то внутренняя, я бы сказал, потребность.
Он помолчал, вглядываясь куда-то вдаль или вглубь себя.
— Только в этой глуши я понимаю, что живу. Что я есть, — задумчиво, как бы подвергая каждую фразу сомнению, продолжал Петрович. — Конечно, здесь тоже бывает не просто. Иногда кажется все, предел. А потом вдруг как накатит… Странное такое чувство, будто каждый, кто лежит в этой земле ждет чего-то от тебя. Томится, когда ты долго не приходишь. И все время внимательно вслушивается в каждое твое слово. Словно хочет что-то сказать — и не может. И смотрит тебе вслед. И ты знаешь, что не имеешь права все бросить. И уйти. Здесь твое место. Рядом с этими бойцами, которые честно сложили свои головы и достойны того, чтобы о них помнили. Чтобы их хотя бы похоронили по-человечески. Даже если от них осталась всего горсть праха…
