Урок возмездия полностью

Леони отпускает свой локон. Я не могу определить выражение ее лица: обычно безмятежные черты лица на мгновение искажаются – словно от отвращения. Но эта эмоция мелькает так быстро, что я начинаю сомневаться, не показалось ли мне.

– Да. Предполагаю, что я и сейчас там.

«А я вот нет», – чуть было не сказала я, но вовремя спохватилась. Вместо этого я прерывисто вздыхаю.

– Что ты думаешь о них? – задаю я вопрос.

Леони похлопывает по сиденью у островка рядом с собой, и, чуть помедлив, я сажусь. Она кладет скрещенные руки на записную книжку и смело встречает мой взгляд.

– Ты действительно хочешь знать? – говорит она.

– Я действительно хочу это знать.

Улыбка прорезает ее губы, накрашенные красной помадой.

– Я думаю, что они – полное дерьмо.

Я чуть не задыхаюсь от смеха, пораженная, восхищенная: Леони оказалась первой из всех, кого я встречала, кто осмелился и сказал это. Но ведь она права.

– Они все зазнайки. Они создают впечатление, что ковен – это единственный путь к успеху после Дэллоуэя, но это всего лишь пропаганда.

– Это не совсем пропаганда. Девушки Марджери всегда успешны.

– Потому что они богатые, а не потому, что они из ковена Марджери. Они богатые, и они белые.

Я прикусила нижнюю губу. Леони говорит резко; я ее такой никогда не видела.

– Зачем тогда ты вступила в ковен? – спрашиваю я.

Леони пожимает плечами.

– Почему все вступают? Сначала они мне нравились. Я им тоже. Но в прошлом году я сказала, что одно из их исторических преданий было неточным, и внезапно они начали относиться ко мне по-другому. Скажем… это все прояснило.

– Это ужасно.

– Правда? Вот мое мнение. Они все отвратительны.

Несколько секунд я сижу, ворочая ее слова в своем сознании как камни. Конечно, она права. Она права, но раньше я не хотела признавать это. Ковен Марджери был весь напоказ – от самых мелких действий во время «сеансов» до отторжения Леони. И они отторгли меня, когда я заболела.

Интересно, какое из преданий было некорректным – узнала ли об этом Леони во время одного из своих исследований вне кампуса? Интересно, насколько ограничено мое понимание Пятерки из Дэллоуэя, если, изучая только то, что нашла в библиотеке, я загнала себя в ловушку предубеждений?

Ведь я всегда хотела, чтобы девушки Пятерки были ведьмами. Я всегда видела только то, что хотела видеть.

Леони не такая. Для нее было неважно, чего она хочет, – ей нужна была только правда.

– Мне в самом деле очень жаль, Леони, – наконец сказала я. – Я… это все отвратительно.

Леони закатывает глаза, но улыбается приветливо, когда говорит:

– Видишь? Теперь ты это понимаешь.

Я иду к холодильнику и достаю тарелку с сыром, который Клара и Каджал собрали вчера вечером после ужина, снимаю пленку и приношу на островок.

– Хочешь, что-то расскажу? – импульсивно спрашиваю я, но вдруг ловлю себя на осознании, что я хочу, чтобы она это обо мне узнала. Леони доверила мне свою мечту стать писателем. Я хочу взамен поделиться своей тайной.

Она вновь открывает свою записную книжку и убирает ручку в кармашек.

– Давай.

Конечно, я рассказала об этом Эллис, хоть и не напрямую. Я рассказала Алекс. Может быть, облеченный в слова, мой секрет потерял часть своего влияния, но сейчас мне легче встретить взгляд Леони через стол и сказать:

– Я лесбиянка. Это вообще-то тайна… Или… было тайной. Наверное, уже нет.

К чести Леони, она не подала даже вида, что удивлена:

– О. Это круто.

– Круто, – соглашаюсь я и неожиданно ухмыляюсь. Леони улыбается в ответ. На мгновение кажется, что между нами протянута связующая нить.

– Чего бы это ни стоило, – добавляет Леони. – Но я не думаю, что кто-нибудь в нашем доме изменит к тебе отношение, если ты решишь им рассказать.

Я уверена, что так и есть. Страха быть исключенной из-за этого никогда не было, во всяком случае в последнее время. Может быть, я принимала это как потаенную часть моей личности. Возможно, я не хотела подпускать никого так близко.

Эллис все это изменила.

Когда наступает вечер, мы, трое девушек Годвин-хаус, играем в «пьяницу» в комнате отдыха, пока усталость не берет верх. Клара уже отправилась в свое гламурное путешествие, хотя я не понимаю, как ей удалось получить разрешение пропустить занятия по такой причине. А Эллис вернулась в дом после ужина, но сразу же поднялась наверх, ни с кем не разговаривая. Судя по ее остекленевшему взгляду, мы решили, что она пишет и с головой ушла в мир своих персонажей, а это веский повод, чтобы не замечать существование остальных.

– Я не знаю, что ты сделала с ней во время каникул, – говорит Каджал, когда мы поднимаемся в свои комнаты. – Но что бы это ни было, оно сработало. Я уже думала, что она никогда не закончит эту чертову книгу.

Жар, окативший мои щеки, не имеет ничего общего с книгой Эллис и полностью связан с тем, «что я сделала с ней во время каникул». Интересно, написано ли это у меня на лице – и могут ли они обе все это прочитать, несмотря на мои попытки казаться спокойной и невозмутимой, когда я желаю им спокойной ночи на площадке второго этажа?