Я – не побоюсь, потому что в противном случае о Россию будут вытирать ноги все, кому не лень. Вот только бы вспомнить все, что я знал… За первые сутки, выпив с полведра крепкого кофе, я вспомнил – примерно вспомнил – пяток имен и пару адресов. После чего просто вызвал в Петербург Камиллу и Ястребцева – врача, которому я полностью доверял, и два дня просто отдыхал. А когда Александр Александрович приехал, изложил ему свою просьбу…
Да, кокаин, оказывается, на самом деле прочищает мозги. Ненадолго, потом начинается всякие бред и галлюцинации, но мне хватило времени "вспомнить всё". То есть вспомнить то, что когда-то знал, и затем хватило мозгов, чтобы отделить воспоминания от бреда. Ну а потом все было делом техники…
Не техники – людей, с техникой пока еще было неважно. Но с людьми было всё нормально. Машка когда-то говорила, что ученики первой школы все – то есть с первого класса до выпускников – меня буквально боготворят. Да, совсем не зря я с детишками этими несколько лет почти ежедневно проводил уроки. Я не учил их азбуке, не рассказывал таблицу умножения. Я им – совсем еще детям – рассказывал, каким я вижу справедливый мир. И как собираюсь его построить. И, главное, что для его построения нужно сделать…
Два класса – выпускницы прошлого и нынешнего года – молча выслушали задачу, которую я перед ними поставил. Пятьдесят девочек глубоко вздохнули, но просьбу "выйти из строя тем, кто работу сделать не сможет" единодушно проигнорировали.
Покушение на фон Плеве произошло двадцатого сентября. Второго октября поездом из Берлина в Петербург прибыл Мойша Гоц – идеолог "Боевой организации эсэров", а приехать ему помогла группа из девяти девочек. Хорошо так помогла, Мойша понял, что он уже не в Берлине лишь к моменту первого допроса. Но осознать свое положение он смог лишь еще через сутки, когда смесь мескалина и скополамина окончательно выветрился из его головы и прочих частей тела.
А четырнадцатого октября группа курсисток Смольного института, поехавших в Лозанну на экскурсию, в ужасе эту экскурсию прервала и в панике бросилась штурмовать кассы вокзала, чтобы купить обратные билеты. Еще бы: приехали в приличный европейский город, а в первую же ночь там, причем буквально в соседнем с гостиницей доме, поднялась стрельба, взрывы всякие случились, и утренние газеты хором сообщили о насильственной смерти чуть ли не трех десятков опять же русских, в этой самой Лозанне временно пребывающих. То есть пребывавших, конечно…
Железнодорожные служащие с огромным трудом успокоили визжащих девиц, для чего им пришлось прицепить к поезду, отправляющемуся на Берлин, дополнительный вагон с назначением в Варшаву. В который испуганные девочки никого даже не впускали до пересечения границы с Российской Империей, что было понятно. Мне понятно: все же эсэровские боевики прошли неплохую подготовку и Антонина Матвеева словила две пули в незащищенную бронежилетом ногу. Правда Николай Николаевич Батенков – добрый доктор из жандармского управления, прекрасно сыгравший роль "сопровождающего от родительского комитета" – сказал, что за месяц все должно зажить. А вот у боевой организации эсэров уже ничто не заживет.
Двадцатого октября газеты опубликовали текст "антитеррористического" указа, который доводил до сведения заинтересованных лиц, что все террористы, как принимавшие участие в любой террористической акции, так и помогавшие в ее осуществлении делами или советами, подлежат смертной казни без права помилования. А прямые родственники этих террористов, включая родителей, дедов с бабками, братьев и сестер с супругами при наличии таковых, а так же супруги и дети террористов при их наличии лишаются всех прав, имущество, им принадлежащее, передается в казну, а сами эти родственники отправляются в ссылку пожизненно – или даже на каторгу, в зависимости от степени причастия к безобразиям. При попытке же имущество продать, переписать или иным способом передать третьим лицам эти самые третьи лица вместе с родственниками, перечисляемыми в указе, подлежать такому же наказанию.
А любые попытки оправдать террористов приравниваются к прямому соучастию со всеми вытекающими (конечно же юридическими, и абсолютно законными) последствиями…
Николай подписал указ безо всяких сомнений. То есть поначалу он начал было нести какую-то "либерастическую" пургу, что-то насчет человеческой жизни там – но как только я напомнил, что речь идет о его собственной жизни, то лишь вздохнул тяжело и подписал.
