Уроки русского полностью

— Это не обед, понимаешь, — с ужасом сказала она, — это марафон. Общение отсутствует. Десять часов подряд люди говорят только о еде, о том, что они ели и пили, и что они будут есть и пить, и что у них самая лучшая кухня в мире. Мое мнение отрицается в принципе. Если они что-то предлагают — я обязана это есть. Я не хочу это есть! Устрицы эти мокрые! Требуху в мадере! Белые грибы в каком-то экстрасоусе… Рассказали, как собирали, как варили — и накладывают мне. Я отказалась — Винсент затолкал меня под столом ногой, чтоб я молчала, а я взяла и еще раз отказалась, мне было наплевать, что они подумают, я грибы терпеть не могу! Сказала, что у меня на все аллергия.

Она вздохнула.

— Я говорю по-русски и по-французски. А у них в семье по-английски никто… И все это время они жалеют, что он связал судьбу с бескультурной американкой. Когда он позвонил домой и сообщил, что мы подали документы в мэрию, они ответили: «Ну, имейте в виду, мы все равно на свадьбу не приедем». И удивляются, как мы до сих пор вместе живем…

— А как вы живете? — спросила я и, опомнившись, прикусила язык.

— Мы? — тихо переспросила Джессика. — Живем. Он тоже белые грибы не любит.

Поскольку Джессика собиралась через месяц наведаться в гости к московской подруге, а Квентин впал в ступор при виде своей анкеты для российской визы, в посольство мы собрались втроем, — я решила помочь им заполнить бумажки, а заодно и разузнать, что мне нужно будет сделать, чтобы получить для Кати новый загранпаспорт. Так они и встретились.

Джессика никакого понятия не имела об аргентинском танго, но два часа в российском посольстве, пока они мотались из одной очереди в другую, были тем минимумом, который требовался Квентину, чтобы провести краткий экскурс в историю танца и получить еще одну ученицу на свой мастер-класс в Москве. И вообще, покидая посольство с заветным квиточком для будущей визы в руках, Джессика, похоже, больше радовалась тому, что познакомилась с курчавым тангеро, чем тому, что у нее приняли документы. У Квентина надежды на визу было меньше — факс, который отправила ему приглашающая сторона, не подошел ворчливой тете в окошечке номер шесть, она отправила его в номер три, а номер три открывался только завтра утром.

— Значит, до завтра? — спросил меня Квентин по-русски.

— Хорошо говоришь! — моментально ответила Джессика. — Давно учишь?

При том, что танцевал он великолепно, Квентин постоянно делал на уроках русского ошибки в том, что касалось пространства и движения. Впрочем, возможно, это и был его своеобразный протест — ответ профессионала на то, как эти пространство и движение организованы в другом языке. Ведь, как ни странно, ошибка рождается не оттого, что ученик не следует логике. Наоборот, он старается следовать логике — той логике, которую знает. Чаще всего ошибка — это аккуратное, упорное, самозабвенное следование уже усвоенному правилу, где А = B, B = С, значит, А = С. И, возможно, оттого Квентин говорил: цветок сидит на окне. Потому что цветок напоминал ему сидящего человека или кота, и если кот сидит на окне, значит, и цветок тоже. Для него было естественно сказать: кровать лежит в спальне. Ведь речь шла о чем-то, расположенном скорее горизонтально, чем вертикально, значит, кровать стоять не может!

Я имела неосторожность открыть с ним глаголы движения чуть раньше, чем следует, и мы пережили трудный момент, когда идти в русском языке привело нас к ходить и пойти. Квентин узнал, что ребенок ходит, когда ему исполняется два года, а человек идет на работу, если мы его видим и просто хотим описать момент, когда человек идет на работу. Но при этом человек ходит на работу мы скажем, если он это делает каждый день. Я ходил на работу будет почему-то означать, что я был на работе и вернулся обратно, а я пошел на работу — что я ушел из дома с намерением идти на работу, но никто никогда не узнает — без соответствующего контекста — на работу ли я пришел. При этом, разумеется, есть глаголы вернуться и уйти — но они не настолько удобны, как пойти и идти в ежедневном, даже ежечасном употреблении. Я иду — это фраза, которую русский скажет человеку, который его зовет к себе, а я пошел — тому, кто остается там, откуда русский уходит.

— Если вы, русские, так думаете о движении, то вообще непонятно, откуда у вас взялась знаменитая на весь мир школа классического танца — у вас все время должно уходить на то, чтобы объяснить ученику, как и куда шагать, идти и ехать. Вот как знать, когда я ЕДУ, а когда — ИДУ?! — отчаялся Квентин.

— Едут всегда только на чем-нибудь. На лошади или на колесах, — уточнила я.

— А на коньках? — озабоченно спросил он.

— А на коньках катаются, — вздохнула я.