— Кто говорит? — недоуменно спросил Квентин и пригласительно поднял левую руку ладонью вверх.
Поход в посольство имел неожиданное продолжение. Я в то утро пойти с Квентином не могла, но зато смогла Джессика. О чем они говорили в очереди на этот раз и как сумели проплыть между Сциллой и Харибдой нашей бюрократии, мне неизвестно. Но на следующем уроке Джессика поделилась со мной историей о детстве маленького Квентина: оказывается, и во Франции некоторые дети ходили в школу с бабушкой, которая ежедневно готовила им какао с теплой булочкой на полдник да еще и пекла пирожки по выходным. Бабушка Квентина прожила с семьей дочери всю жизнь, и в доме именно она смотрела за хозяйством.
Джессика вдруг сказала: «Какой удивительный человек Квентин, — и, покраснев, добавила: — Знаешь, мы решили… давай я Квентину буду помогать с русским. По крайней мере, до отъезда! Начальный курс я ему смогу объяснить. И мы оба свободны по утрам. Ты не возражаешь?» — тут она так резко остановилась и повернулась ко мне, что голубь слетел с головы статуи королевы Матильды. Статуя улыбнулась и ничего не сказала.
Магия без разоблачения
Признаюсь, я никогда не любила телефон. Не хватает мне чего-то в этом плоском, искаженном помехами разговоре. Но в работе он стал, разумеется, тем самым васнецовским камнем на распутье: не объедешь, не перепрыгнешь. Скорее поклонишься, посмотришь, что на камне написано, и сразу ясно, куда ехать дальше.
— Але! Бонжур! Кур де рюсс? Раконте муа эн пти пе…
Акцент был густой и сочный, точно натертый на терке. Африканское произношение французских назальных равносильно цунами: сметает все, смысла в словах не остается. И мы договорились встретиться, прямо сегодня, в пять, чтобы понять, о чем вообще речь. Ну, и еще потому, что мне интересно стало взглянуть на такое чудо, как дипломированный доктор (так представился), который решился выучить еще один язык после основных трех (так сказал). Больше по телефону я ничего не поняла: что-то про русский для новых проектов и многочисленных клиентов.
Улица и здание нашлись без труда: обычный жилой дом, первый этаж, так доктора обычно и селятся. Воркующая очередь дам, чернокожих, ярких, обвешанных бусами, погремушками для грудных младенцев и этими самыми младенцами, сидела на скамеечке около полуоткрытой двери, строгой, металлической, докторской. Однако внутри побрякивал барабан и курились ароматические палочки. Дамы, казалось, готовы были ворваться туда, в глубь кабинета, за ласковый шелест бамбуковой занавески. На двери ничего не было написано. Доктор Папис-Демба работал в атмосфере полной конфиденциальности и глубокого доверия.
У него были невероятно белые зубы, которые сверкали, если Папис-Демба улыбался, а кожа блестела, как аптечная лакрица. Одежду Папис-Демба носил самобытную: золотой балахон с хитроумной мозаикой из коричневых и синих треугольников на обшлагах и тапочки, золотисто-оранжевые, замшевые, на босу ногу.
— Все началось, когда я десять лет назад заговорил с духом предков, — поднял палец Папис-Демба. — Я понял, что должен не только лечить людей, но и делать их совершенными. Чтобы они были здоровы всегда, чтобы не дошли до болезни.
— Профилактика? — понимающе уточнила я.
— Профилактика, да, — милостиво кивает он, — но это европейское слово, Светлана. Туда не войдет все, что я почувствовал тогда. Я понял, что в человеке сокрыта бездна возможностей. Мы просто не умеем отличить зерно счастья от зерна страдания. Я понял, что зеленая раса победит синюю. Что моя миссия на Земле — это делать людей счастливыми.
Я так растерялась, что замолчала, и он продолжал витийствовать еще минут двадцать, пока я, почуяв паузу в монологе, не схватила его за вышитый рукав:
— А русский-то вам зачем, Папис-Демба???
— Ах, дорогая Светлана, — снисходительно вздохнул целитель, — третья ступень моего учения о магическом голосе напрямую касается женщин. Вы знаете, что женщина в Африке — сакральное существо? Она зачинает и рожает. Она хранительница жизни. Через нее напрямую к нам идет вибрация природы. Эта вибрация, воплощение магии, проявляется во всем. Но самое могучее проявление магии — в голосе. Если научиться вибрацией управлять, можно говорить с людьми так, чтобы они вас слушали и выполняли ваши желания. Самые тайные, — многозначительно посмотрел он на верхнюю пуговицу моего платья.
Мне стало холодно.
— А в Европе женщины — несчастны, — довольно продолжил он. — Они разрывают связь с природой! И самые несчастные женщины — русские. Свою историю забыли, новой не нашли. Вот я захожу в метро и сразу вижу: русская! А знаете, по каким приметам?
— Длинные волосы и высокие каблуки, — не задумываясь, ответила я.
— Печаль! — укоризненно поправил меня Папис-Демба. — Глубокая печаль в красивых и больших глазах. А русских женщин в Париже — знаете сколько? Я знаю. И знаю, что они очень красивы и очень несчастны. Я хочу им помочь.
— Всем? — с ужасом прошептала я.
