Началось все, впрочем, довольно чинно. Мы уселись за тот самый роскошный письменный стол и открыли букварь с картинками. Не знаю, откуда он приехал к Ванечке, — может быть, любящая бабушка заказала специальное издание в какой-нибудь серии «Любимым внукам-наследникам». Во всяком случае, я при виде этой книги подумала о Екатерине Второй и ее внуке Александре Первом. Тяжелая, царственная, обитая замшей колода с коваными уголками, с ручной росписью буквиц и объемными картинками, которые надо было разворачивать, чтобы увидеть. Колобок катится по тропинке в лес. Белка прыгает с елки на елку. Ворона каркает во все малиновое горло, и сыр ее, по виду точно пармезан, подпрыгнув на хитроумной, почти невидимой блесне, летит читателю в руки. Ванечка зевнул.
Тут в коридоре зародилась какая-то звуковая волна: хлопнула одна дверь, вторая, третья, и пошла перкуссия шагов — мужских, внушительно, и рядом женских, испуганно и мелко, стекляшечками. А потом раздался такой русский мат, что я не знала, чем бы закрыть уши — себе и Ванечке. Человек выдавал его без пауз, только переводя дыхание. И приличное междометие переходило в неприличное еще на вдохе. Я не могу вам передать, какое чувство возникло у меня при этих звуках, что неслись из коридора с персидскими коврами и раззолоченными окнами с видом на Марсовы поля. Примерно о таком чувстве, наверное, и хотел сказать в своей теории абсурда гениальный житель Парижа Альбер Камю.
— А это кто? — спросила я шепотом.
— Так это мой папа, — не шепотом, но довольно тихо ответил Ваня.
— Так он что — русский?? — полнозвучно изумилась я.
— Наверное, — сказал он и стал ковырять моторчик в игрушечной «феррари».
— Почему «наверное», зайка? — я наклонилась ближе, так жалко мне стало его, и так глухо звучал его голос.
— Не знаю, — еще ниже нагнул он голову, потеряв к беседе интерес. Или сделал вид, что потерял. Потому что его там все-таки интересовал один момент. Так интересовал, что по-французски он добавил: — Он говорит, что я и с мамой могу учиться русскому. Что русский никому не нужен. Что ему русский только мешает. А вот если б он говорил по-французски, как я, и еще по-английски, вот тогда он был бы супергерой. Но у него, говорит, таланта нет к языкам. У него была учительница, но он ее стукнул учебником по голове, и она ушла.
Супергерой Александр Васильевич Мякишев сделал свой первый миллион на молочных сосисках. Потом начались ветчина, сервелат, колбаса любительская, сырокопченая, докторская и разные фантазии. Заводики Александра Васильевича работали как часы — по крайней мере, доклады об этом он получал круглосуточно по всем средствам связи, которые были к нему присоединены, подключены и пристегнуты, от мочки уха до пупа. Для ведения дел русского ему вполне хватало, учитывая, что ненормативной лексикой он владел виртуозно. Однако за границей начались некоторые сложности: с местным банком, ресторанами, шоферами такси и тренерами по гольфу, хотя Александр Васильевич и нанял секретаря, девочку Миру, незамужнюю и понятливую, которая старательно переводила и объясняла туда-обратно, — все-таки общение шло с трудом. И потому Мякишев завидовал тем, кто говорил на другом языке свободно. Завидовал он той же Мире, секретарю, и своим дизайнерам и архитекторам, и поварам, и парикмахеру русскому, который стриг его в модном салоне, около бутика машин BMW, и даже своему сыну Ванечке. И две собачки, любимицы Мякишева, Вава и Зюзя, отзывались, казалось ему, с большей готовностью на французский оклик гувернантки, чем на его мелодичный русский свист. Собачки появились у него пару месяцев назад, потому что держать таких пестреньких, похожих на обувную щетку, стало респектабельно — и было о чем поговорить во время кофейной паузы на переговорах с Валентином Петровичем, и Сергей Овсеенко тоже взял себе кобелька, и даже, сказали Мякишеву, сам Перышкин заинтересовался терьерчиками, а это многое значит. Но вот досада: собачек надо было воспитывать согласно инструкции — и вышел пренеприятный спор с магазином, в котором он стоял полгода в очередь на щенков и наконец их получил. Магазин упрямо отказывался отдать животных без расписки, что Александр Васильевич обязуется кормить их так, как указано в медицинской карточке. Александр Васильевич расписки давать принципиально не хотел, потому что собачки должны были, по его мысли, следовать образу жизни хозяина — а хозяин, колбасный король и повелитель всех молочных сосисок в родной и двух соседних республиках, был убежденный вегетарианец.
Признаюсь, я избегала встречи с Александром Васильевичем по мере сил. Но все-таки этот день настал. Вбежала Мира, незамужняя и понятливая, и шепотком пригласила меня в особый кабинет, где Александр Васильевич проводил аудиенции, когда был к тому расположен. Он предложил мне ромашковый чай: другого Александр Васильевич по четвергам не употреблял. Так мы и начали: я по правую сторону мраморного стола, он по левую, а на столе чайник и чашки с крылышками.
