— Да, читать по-немецки я очень люблю. Такие прекрасные книги сейчас в австрийской литературе, — вдруг с жаром сказала она, — и, знаете, я пробовала читать по-французски, не то, не то… Смотрите, сейчас покажу… Написала моя тезка, Кристине Нестлингер. Обычная семья, и название у книги простое: «Само собой и вообще» — и потому, что просто, так хорошо…
— Подождите, — остановила я ее, — сейчас покажете, само собой, и вообще. Но вы же видите пользу в языке, вы себе противоречите, вы же только что сейчас сказали: наслаждение читать книгу в оригинале. Если вы научите своих детей немецкому, они тоже смогут…
— Ну, да, может быть, и так, — невозмутимо ответила она, словно я ей сказала, что австрийский шницель — самый вкусный в мире, но зачем об этом говорить, когда на столе есть камамбер. — Сейчас все-таки вам покажу, обязательно найдите, хотя бы на английском!
И вернулась с тоненькой серой книжечкой в руках. И сказала мелодично: «So wie so und ueberhaupt»… и была в этом какая-то ломаная мелодия, как у музейной шарманки.
— Понимаете, обыкновенная семья, — она открыла книжку и с нежностью перелистала ее, — Муж, жена и трое детей. Отец все время пропадает на работе, трудится на благо государства. А дома ничего не делает, все взвалил на жену, которая смотрит за детьми и пытается реализовать себя. Открывает магазин. Они ссорятся — так хорошо написано, все эти пустяки, все эти предлоги, когда он пытается доказать, что она не умеет вести дела… Потому что на самом деле все просто: у него другая. И все боятся в этом признаться, чтобы не ранить детей. Но дети догадываются сами. И история драмы, развода — так легко и просто описано, детским языком!
Я заметила, что она как-то подозрительно увлеклась пересказыванием чужой семейной драмы и щеки ее порозовели. Я вспомнила, что в самый первый урок, когда она зашла в прихожую, нагруженная сумками и авоськами, Анна Мария крикнула сразу: «Мам! Папа уехал в командировку. Просил передать, что приедет в пятницу», — и Кристин, бросив сумки на пол, сказала: «Ну, конечно. Мне в глаза он не мог сказать, что приедет в пятницу».
Я знала, что Кристин не работает, а занимается детьми. Я нашла эту книгу на русском, в чудесном переводе и с замечательными, остроумными рисунками. Я с удовольствием прочитала ее, но все-таки не могла отделаться от тревожного чувства, что Кристин-читатель, к сожалению, нашла в повести Кристин-писателя нечто большее, чем талантливый стиль и удовольствие читать по-немецки.
— Никто не готовит этот чудесный пирог так, как вас.
— Так, как вы.
— Никто не готовит так, как вы.
— Правильно. Грамматически. А практически — нет.
Учитель вздыхает, барабанит костяшками пальцев по залитому дождем окну и признается честно:
— Это не совсем я, это Груша помогала.
— Можно ли сказать: никто не готовит так, как вы и Груша?
— Можно. Совершенно правильно. Грамматически.
…Не знаю, что привлекало писателя Вольдемара больше в наших домашних уроках, — то, что там позволялось сидеть в кресле, говорить о политике, писать диктанты на любимые темы, то, что мы пропускали все, что сегодня было скучно и далеко от жизни, зато болтали о новых детских сказках и мультфильмах — или все-таки чай с лимоном и яблочная шарлотка. Я только знаю, что мне открылся настоящий смысл чаепития в уроках Фани Паскаль и даже закралась мысль, что ее ученик Витгенштейн был порой куда больше увлечен пирогом, чем расстановкой ударений в романах Достоевского.
Вольдемар Перро пунктуально приходил к нам домой, где бы мы ни жили и куда бы ни переезжали. А переезжали мы за время нашего с ним общения три раза, и каждый раз все дальше от его милого жилища, рядом с тисами и сложной системой каналов, где рыжевато блестела прозрачная вода и пахли медом заросли кубышек, такие густые, что их листья мешали плавать одинокому старому лебедю.
Встретились мы случайно, как раз около водяных лилий. Вольдемар гулял, сочиняя новую книгу, а я катала коляску, и Сережа показывал в ней такие гимнастические трюки, которые взрослые люди выполняют для того, чтобы их взяли в космонавты.
— Ах! Он сейчас упадет! — сказал писатель Вольдемар.
— Это я упаду, а он засмеется, — ответила я мрачно и, пошатнувшись, подхватила Сережу.
Сережа засмеялся. Впрочем, не оттого, что его взяли на руки, но оттого, что увидел, как у писателя из рюкзака выскочил брелок — маленький плюшевый панда — и повис на шелковой ниточке.
— Смотри, кака-а-ая! — протянул Сережа. На вполне сносном русском.
— О! Счастье! — сказал Вольдемар по-русски. — Я слышу знакомые звуки. — Он отпрыгнул, как мячик, ловко поклонился и добавил: — Меня зовут Вольдемар. Я детский писатель. Как тебя зовут? Хочешь, я подарю тебе книжку?
