И это все… семейная карма Рерихов. По из собственному верованию. По их убеждению, их сын, Юрий Рерих, которого сами Рерихи считали жестоким человеком[1274], был перевоплощением именно Тамерлана[220] и сжигателя Москвы хана Гирея[1275] (кроме того, по их верованию, он еще был и основателем МГУ — М. В. Ломоносовым[1276])… И еще надо знать — как мечтали Рерихи возглавить орды монголов, вторгающихся через Россию в западный мир: «Фуяма (Н. К. Рерих) может представить те орды монголов, которые пойдут под его рукою, Камень держащей. Тамерлан летит под знаменем Нового Духа»[1277]; «Мои орды соберутся по знаку»[1278].
Утверждение нового мира, Нового Времени связано с разрушением всего старого мира. «Конечно, не надо думать, что весь мир может стать немедленно общиною, но Майтрейя есть завоеватель, и противники будут поражены»[1279]. «Могу оправдать любое разрушение» (Община. 66). «Так на развалинах старого мира пусть подымается Великая Держава Света!» (Иерархия, 417). А если кто-то будет сопротивляться (например, невежественные христиане)? — «Когда колесница направлена ко благу, то возница не отвечает за раздавленных червей»[1280]. Впрочем, Елена Ивановна сразу же уточняет: «Конечно, изречение о колеснице оставьте для себя, иначе много соблазна может произойти». Я же уточню, что эту фразу Е. Рерих услышала от «махатмы Мории», когда речь шла о России[1281].
«Приведeм пар. 102 во второй части «Мира Огненного»: «Если, входя в дом, на столе хозяина заметите ехидну, что сделаете? Будете ли размышлять, пока змея уничтожит вашего друга, или немедленно решитесь уничтожить ее? Мы говорим: спасите близкого от зла. Не затуманивайте голову вашу смущением, но действуйте во благо. Нельзя положить на весы ехидну и человека. Нельзя уравнять сознание низшее с храмом сознания. Не герой, кто спасет змею, чтобы потерять друга. Не герой, кто не понимает, где большее и где меньшее. Не герой, кто потерял мерило сердца. Вождь знает мерило сердца и решение огненное». В этом параграфе весь ответ на его недоумение. Нельзя приравнять малое сознание злобных людишек к великому всеобъемлещему сознанию Гуру»[1282]. «Мы не белоручки… Торжественно уничтожайте все мешающее. Так устремитесь к Нам»[1283]. «Можно представить необходимость уничтожить врага» (Община, 146). «Которые должны быть уничтожены, будут уничтожены ядом безболезненным, без оглашения»[1284]. «Что означает взрыв, который я слышала ночью? — Уничтожение вредного лица»[1285]. «Принято изображать Христа каким-то всепрощающим непротивленцем, но такое представление, прежде всего, кощунственно. Никто из Великих Владык не останавливался перед поднятием меча и даже физического действия в защиту справедливости»[1286]. «Не правы те, кто считает нашу Общину Молитвенным Домом. Не правы те, кто называет Твердыню Нашу рабочей мастерской. Не правы, кто находит Общину изысканной лабораторией. Община — военный стан, Знамя Завоевателя» (Община, 183).
Похоже, что не только полемическое, но и физическое «уничтожение» позволено сторонникам «Живой этики»: «Не нам, в наш век жестокости и растлений, говорить о жестокости Моисея. Кроме того, назовете ли Вы уничтожение диких зверей, угрожающих пожрать всех домашних животных, жестокостию, мстительностию и т. д.? А среди выведенных из Египта представителей израильского народа немало было именно таких необузданных звероподобных и Вождю нужно было спасти от них лучший элемент»[1287]. Это логично — Вождь не должен смущаться ликвидацией «звероподобных». «Двуногие» не должны путаться в ногах у «лучших элементов» Новой Расы.
Председатель Нью-Йоркского рериховского общества как-то даже публично угрожал оппонентке: «Еще одно слово, опорочивающее имя Рериха, и я Вам нанесу телесное повреждение» (впрочем, в тот раз речь шла не столько о рериховском мировоззрении, сколько о рериховских деньгах). Е. Рерих упоминает об этом инциденте со своей полной симпатией[1288]. Это понятно — ведь ее «Учитель» наставил: «Если действуете возмущением духа, защищая Имя Господне и силу Учителя вашего, то даже удары будут оправданы»[1289].
В реальной истории путч с оружием в руках уже практиковался создательницей теософии Еленой Блаватской. Она участвовала в «восстании» Гарибальди, описывая свою роль в нем так: «Мы с друзьями отправились в Ментану, чтобы помочь стрелять в папистов»[1290]. Теософские издания насыщены ссылками на «Бхагавадгиту» и ее «кармическую этику», благословляющую исполнение кармического воинского долга, даже если для этого необходимо убийство самых близких людей. Но какая же это «карма» подвигла женщину, рожденную в Тифлисе, стрелять в итальянских католиков на их родине? Наверно, охоту «стрелять в папистов» в сердце Блаватской вложила не «карма», а «друзья»-масоны…
