Вот лишь несколько выписок из их творений, контекст которых позволит уяснить смысл, которы они вкладывали в слово «секта». «Мне кажется, правильнее было бы сказать, что хотя закон перевоплощения был краеугольным в каждой древней религии востока и, конечно, религия евреев не составляла исключения, но уже в дни Иисуса закон этот претерпел искажения от рук князей религии и сохранялся в своей первоначальной чистоте лишь среди отдельных сект»[1392]. «Махаяна в Тибете подразделяется на две многочисленные секты: желтые шапки, или гелугпа, преимущественно распространенная в Тибете и Монголии, основателем ее был великий реформатор Цонг-Капа в 14-м веке, и другая, более древняя, секта красных шапок, или ньин-ма; дугпа одно из подразделений ее, они населяют весь Сикким и Малый Тибет; основана она была учителем индусом Падма-Самбхава. Далай Лама и Таши Лама, и все правительство в Тибете принадлежат к секте гелугпа»[1393]. «О Солнечном синтезе религий и систем вещал Учитель М. через Е. П. Блаватскую, — но Теософическое Общество превратилось в узкую оккультную секту»[1394]. «Мы можем показать путь происхождения каждой Христианской конфессии, каждой, даже самой маленькой, секты. Последние являются маленькими веточками или побегами, выросшими на более крупных ветвях; но побеги и ветви берут начало от одного и того же ствола — РЕЛИГИИ МУДРОСТИ»[1395]. «По крайней мере, именно таково Учение Сиамской Секты, которое сейчас считается самой чистой формой экзотерического Буддизма»[1396]. «Однако первые (верные буддисты Сиамской секты, во всяком случае) не верят ни в Бога, ни в будущее вознаграждение вне этой Земли. Они не молятся — ни жрецы, ни миряне. «Молиться!» — воскликнут они в глубоком удивлении, — «Кому или чему?». Спрашивающий. Тогда они настоящие атеисты. Теософ. Это невозможно отрицать, но также они самые любящие добродетель и добропорядочные люди во всем мире»[1397]. «Hiraf’у следовало бы добавить к названию «розенкрейцеры» слова «как особая секта», потому что это все-таки была секта, одна из многих ветвей единого древа»[1398]. «Когда мы говорим о «буддистах», мы не включаем сюда многочисленные еретические секты, распространенные повсюду в Китае и Японии, которые утратили всякое право носить такое название. С ними мы не имеем ничего общего. Мы подразумеваем лишь буддистов Северного и Южного храмов — так сказать, католиков и протестантов в буддизме»[1399].
Итак, можно ли сказать, что в понимании основательниц теософии слово «секта» означает тоталитарное общество, совершающее «непомерные финасовые поборы», разрушающее семейную жизнь и психику своих адептов?
В понимании теософинь слово «секта», если оно употреблялось не просто в историко-религиозном смысле, означало некую «ограниченность» (словосочетание «сектантское ограничение» характерно для текстов Е. Рерих[238]). Ну что ж, употребляя именно в таком смысле слово «секта», нельзя не заметить, что оно вполне приложимо и к самому теософскому и рериховскому движению[239].
Ведь отделяет же себя теософия от церковного христианства — вот уже и есть «ограниченность». Сколь нетерпимым бывает теософское отношение к Церкви, можно судить по такому, например, эпизоду. Из Америки пришла весть о кончине одной из русских рериховских сотрудниц. «Очень тронуло меня, что она пожелала, чтобы ее тело было предано сожжению и без особого религиозного обряда, который выродился в никому не нужную тягость»[1400].
Понимаю, что для Е. Рерих церковный обряд отпевания пуст. Понимаю, что и в восприятии ее учениц он может быть излишним, тягостным и бессмысленным. Но откуда же эта странная дерзкая решимость говорить от лица всех людей? — Мол, обряд «никому» не нужен; он всем в тягость?!
Даже Лев Толстой, лично отвергавший церковную обрядность, и тот хотя бы иногда понимал ее значение для других людей: «Ну, хорошо. Мы отвергаем обряд. Но вот умирает у нас дорогой человек. Что же, позвать кучера и приказать вынести его куда-нибудь подальше? Нет, это невозможно. Тут необходим и розовый гроб, и ладан, и даже торжественный славянский язык»[1401]. А вот слова человека (новомученика), чьим мнением Е. Рерих не поинтересовалась, выдавая тотальное осуждение церковному обряду прощания с усопшим: «Удивительные слова… В эти ужасные минуты когда близко умерший, как-то не хочется говорить, а молчать — молчание страшно и тягостно… Но вот Церковь нашла слова именно те, какие нужно. Она одна не растерялась, и простые и таинственные как сама смерть, звучат ее молитвы»[1402].
