В зале ожидания аэропорта Владик достал приготовленный лист бумаги, на котором по-английски написал имя прилетавшего: Tim Coleman. Наконец через заграждения, отделяющие встречающих от прибывающих, стали проходить пассажиры финского рейса (в Питер прямого рейса из Нью-Йорка не было). Через какое-то время от группы прибывших отделился высокий, очень худой чернокожий парень в мятой красной футболке навыпуск, на которой огромными золотыми буквами было написано «USSR» и в шортах цвета хаки, мешком висевших на нем и спускавшихся намного ниже колен. Из ушей, с двумя сережками в каждом, тянулись тоненькие проводки от наушников плеера, за плечами болтался рюкзак. Парень огляделся, и, увидев Владика, державшего лист с именем, широко улыбаясь, приплясывающей походкой направился к ним. «Ни хрена себе! Негр! — воскликнул Яша и, повернувшись к Владику, спросил: — Ты знал?» — «Нет, — слегка растерянно ответил Владик и тут же добавил: — А какая разница?» Парень подошел к ним и протянул Владику руку.
— Hi (Привет), — и продолжил с сильным акцентом, но на довольно сносном русском: — Я Тим, а ти Влад?
— Да. А это мой друг, Яша, — Владик показал на Яшу.
— Привет! — протянул руку Яша.
— А где твой багаж? — спросил Владик.
— Ничего нет. Только это. Я буду покупать русский вещи, — на довольно приличном русском, правда, с большим акцентом ответил Тим.
— Ты хотел сказать, китайские? — поправил его Яша.
— Я не знал, что у Эвана сестра черная, — сказал Тиму Владик.
— She is not (Это не она), — ответил Тим и добавил по-русски: — Это мой отец.
Увидев, что парень чернокожий, Владик почувствовал мгновенное ощущение неприятного удивления. Он вспомнил, как начав свои поиски жилья в Принстоне и получив в администрации университета адреса предлагаемых ими квартир, он простодушно спросил, проживают ли черные в этих районах. Белая женщина, с которой он беседовал, ничего ему не ответила, только посмотрела на него взглядом такой неприкрытой неприязни, что ему сразу стало стыдно за свой вопрос.
В России отношение к неграм, которых там называли черномазыми, всегда было как к людям низшей расы. Он вспомнил одного своего приятеля из юношеской компании, учившегося в мореходке, который рассказывал, что, когда к ним привезли на учебу курсантов из Ганы, их сразу стали частенько поколачивать. Во-первых, просто потому что черные, а во-вторых, чтобы не трахали наших белых девочек, которые оказались очень падкими на экзотику. Но такое же ощущение собственного превосходства было не только перед неграми, но и перед кавказцами, которых в России почему-то называли черножопыми, и перед жителями Средней Азии, которые для русских всегда были чурками, и перед другими малыми народами, населявшими огромную территорию России. И даже к жителям других стран отношение было такое же пренебрежительное: итальянцы — макаронники, французы — лягушатники, американцы — пиндосы, — и так далее. И, как бы Владику ни было стыдно, но он должен был признаться, что в нем, пусть и где-то глубоко и даже против его воли, тоже сидит вот эта червоточина национализма.
Они вышли из здания аэропорта и взяли такси. Тима они посадили на первое сиденье. Наушники из ушей он так и не вытащил и всю дорогу, покачивая в такт музыке головой, смотрел прямо перед собой в лобовое стекло, ни разу не повернув головы, чтобы проводить взглядом проплывающие за окном машины дома, скверы, памятники… Наблюдая за ним, Владик вспомнил черных ребят на его факультете — несколько было и в группе славистов, приходящих к нему домой, — никто из них не напоминал Тима. «Почему мы в России так любим обобщать и всех мазать одной краской?» — подумал он.
Они подъехали к дому. Владик прекрасно знал, какая реакция будет у Шуры на нового соседа, и чтобы хоть как-то смягчить удар, он попросил Яшу подняться с ними. Тот нисколько не возражал, и даже наоборот — его всегда веселили такого рода сцены. Когда они вошли в парадную, Тим сразу поморщился от запаха мочи, но ничего не сказал, а Владик никак не прокомментировал. Поднявшись по нескольким ступенькам, они подошли к лифту, и Владик открыл дверь. «Что это?» — удивленно спросил Тим, глядя внутрь узенькой, рассчитанной на одного человека кабинки лифта.
— Это лифт, — ответил Владик. — Можно сказать, индивидуальный, как у вас в Америке.
— Вы шутит, да? — с надеждой сказал Тим. — В Америка такой личный лифт может только для собак.
— Ты не в Америке. У вас собака — друг человека, а у нас человек — друг человека, — нравоучительно сказал Яша.
— Ты, когда закроешь дверь, нажимай на пятый этаж, — проинструктировал Тима Владик.
— Как я знай, какой кнопка?! Здесь ничего не видно, — запаниковал Тим.
— Входи, я тебе сам нажму, — скомандовал Яша.
Тим с отчаянием посмотрел на Владика и, прижимая к груди рюкзак, осторожно втиснулся в кабину.
