Жизнь Аннемари рушится в течение одного дня. Она теряет престижную работу, ее бросает муж, до крайности обостряются отношения с дочерью… И, словно этого мало, приходит известие о смертельной болезни отца. Нужно ехать к нему, но нелегко принять это решение. Ее родители держат конюшню, дают уроки верховой езды. Двадцать лет назад Аниемари была их лучшей ученицей, ее даже называли олимпийской надеждой. Но трагический случай во время отборочных соревнований положил конец карьере. Аннемари тогда получила тяжелые травмы и потеряла любимого коня. С тех пор она всячески пыталась отгородиться от призраков прошлого…Впервые на русском в переводе известной писательницы Марии Семеновой!
— Ну что, готова? — спрашивает Роджер, подсаживая меня в седло.
Я смеюсь в ответ. Никогда в жизни я не была готова более, чем сейчас!
И Гарри тоже готов. Он выгибает рыжую шею, уши крутятся, точно локаторы, причем порознь — если одно ухо нацелено вперед, другое обращено назад. Иногда они самым невозможным образом поворачиваются в разные стороны и повисают, точно у лопоухой козы. Я устраиваюсь в седле и разбираю поводья, а он топает копытом и фыркает, но я на этот раз его прощаю — за то, что не стоит смирно, пока я усаживаюсь. Это, конечно, вопиющая невоспитанность, но кое-какие обстоятельства не дают сидеть смирно и мне самой. Я держу поводья по всем правилам в обтянутых черными перчатками руках — потные ладони, ледяные пальцы… — и оглядываюсь на отца. Его лицо сурово, морщины залегли резче обычного. Роджер смотрит на меня снизу вверх. На лице — сложная смесь волнения, гордости и радости.
Он трогает меня за ногу в сапоге для верховой езды.
— Покажи им всем, малышка, где раки зимуют! — говорит он, и я снова смеюсь.
Именно это я и собираюсь сделать.
Марджори ведет нас к воротам, крепко держа коня под уздцы. Так, словно мне можно доверить взятие барьеров почти в полтора метра, но вот вывести Гарри на боевую арену — ни под каким видом.
— На подходе к комбинациям следи за темпом, — дает она последние наставления. — Иначе он тебя унесет. В повороте после прыжка через ров собери его, да порезче. Если после оксерау вас будет по-прежнему чисто, лучше придержи его, потому что тогда вы точно будете первыми, штрафные очки за время — это уже не важно…
Я поглядываю через арену на судей. Все, что она говорит, я знаю и так. Мы можем набрать восемь штрафных очков — и все равно претендовать на первое место, не оставляя другим надежды. Марджори говорит что-то еще, но я лишь нетерпеливо киваю. Я хочу одного — поскорее выйти на старт, не то мы с Гарри лопнем от возбуждения. И мы с ним готовы — ох как готовы, не то слово! Но я знаю и то, что на поле все будет зависеть не от Марджори, и пытаюсь размеренно дышать, не обращая на нее внимания, и внезапно все исчезает — я ощущаю себя в этаком тоннеле, в котором существуем только мы с Гарри, а все прочее — вовне и не имеет значения.
А потом я слышу сигнал и понимаю — пора. Одной мысли достаточно: Гарри устремляется вперед. Он движется в таком глубоком сборе, что нижняя челюсть едва не касается груди; и вот мы на манеже, и я вижу нашу тень на песке: хвост Гарри вскинут, точно боевое знамя.
— Аннемари Циммер на Хайленд Гарри, — объявляет человек с мегафоном.
Он говорит что-то еще, но его мало кто слушает — все смотрят на Гарри. Никто не ахает и не шепчется, как-никак это третий день состязаний, но тем не менее моего слуха все же достигает высказывание какого-то урода:
— Странноватой масти конек.
Я тотчас понимаю, что этот олух пропустил первые два дня, но полагает, будто произнес нечто умное, и успеваю его за это возненавидеть. Впрочем, все объяснимо: много ли на свете полосатых коней? Я сама не знала, что такие бывают, пока не встретила Гарри. Но вот он, вот он подо мной, а факты — штука упрямая. Глупо отрицать их, в особенности здесь и сейчас.
…Раздается свисток, я легонько даю коню шенкеля — и мы понеслись. Гарри мчится с энергией взведенной пружины, подводя задние ноги под корпус.
Я придерживаю его движением пальцев, стиснувших повод. Нет, Гарри, нет, рано еще! Я дам тебе волю, но пока потерпи! Его уши разворачиваются вперед, на сей раз синхронно, дескать: «Ну ладно, тебе видней». Он идет собранным галопом, мягко раскачивая меня в седле — вверх-вниз. Завершив поворот, мы приближаемся к первому препятствию. «Пора?» — спрашивает он, и я отвечаю: «Нет!», и он вновь спрашивает: «Пора?» — и я вновь говорю: «Нет!», а потом, всего темп спустя, когда он собирается спросить в очередной раз, я, не дожидаясь вопроса, говорю: «ДА!», и он улетает вперед, и мне больше не надо ничего делать — и не понадобится, пока мы не приземлимся по ту сторону, да и тогда стоит лишь попросить его — и он все сделает сам, потому что он любит меня и мы с ним — одно существо.
«Шлеп-шлеп!» — хлопает кожа о кожу, и нарастает тяжелый топот копыт — «да-да-ДА, да-да-ДА, да-да-ДА!» — и мощный толчок вбирает весь разгон десяти тысяч темпов галопа…
…И воцаряется тишина. Мы летим в воздухе над барьером. Я соприкасаюсь с материальным миром лишь икрами, да пальцами рук, да ступнями. Со стороны кажется, будто я лежу у Гарри на шее, прижавшись лицом к туго заплетенной гриве… А потом — бум-м! Как только его передние копыта касаются земли, я вновь оказываюсь в седле — и мы несемся к следующему препятствию, кирпичной стенке, и все у нас замечательно. Я заранее знаю, что и ее мы пройдем чисто. Потому что иначе просто быть не может.
