Это последнее слово, заимствованное из языка Первой империи, и точка после него особенно жирно и с чувством наведены чернилом, так что его отпечаток, будто эхо из прошлого, повторяется еще на нескольких страницах после этой записи.
С того дня, как Шарль и Дейв нашли в реке золото, Брэндон — этот сторожевой пес — был вынужден приглядывать за стадом в оба. В то время, как в реальном мире солнце висело предельно низко и жарило максимально сильно, в отношениях между людьми в лагере наступила зима. Эта неожиданная передышка, сначала воспринятая всеми с радостью, на деле оказалась лишь первыми заморозками. Упростившаяся жизнь подарила вставшим лагерем путникам простор для фантазии, а ведь даже простолюдины порой не лишены благородного порока мечтательности. Как известно, мечтают люди обычно от нехватки чего-то. Простым рабочим, собранным Шарлем по разным городам, как овощи с разных прилавков, не хватало родных улиц, самих голых уличных стен, если хотите. Куда ни посмотри — вокруг были прерии, огромные пустые просторы. Здесь просто не на что было опереться, кроме как на телеги и спины своих товарищей по несчастью, и даже те были чужды. Разные города одной страны, — это нередко и разные реальности, что не могло не поспособствовать разобщенности или даже вражде между людьми. Все чаще в лагере возникали споры и даже ссоры порой из-за полнейшей ерунды, пустяков, служивших лишь предлогом для выражения гораздо более глубокой внутренней неудовлетворенности. Все искали поверхностную причину для вражды, как того учит цивилизация, но чем дальше они забирались от нее, тем слабее была старая наука и тем больше, тем сильнее каждый принимал науку новую, — жестокое ученье степи.
Каждый раз, когда мужичье уходило к реке порыбачить, Брэндон был вынужден следовать за ним и следить за тем, чтобы рыбаки случайно не выловили из воды чего-то поценнее рыбы. Это, а еще то, что каждый раз выходя из шатра, Шарль с осторожностью осматривается по сторонам так, словно чего-то боится, и каждый раз возвращаясь назад тоже, не укрылось от пристальных взоров недругов. Злые языки распространили молву о том, что якобы Старшой (так люди называли Брэндона) и Сумасброд (эта кличка Шарля сменила его предыдущую кличку, — Королек) что-то от них, простых работяг, скрывают. В замкнутых коллективах, вроде такой вот большой кочующей семьи, подобные слухи, — та еще отрава. Первое время молве сопротивлялись, но даже лучшие из нас, людей, подвержены ее тлетворному воздействию, не говоря уже о том сброде, который преобладал среди нанятых Тюффоном людей. Эти слухи не укрылись от чуткого уха Дейва, он доложил о них отцу и спросил, что же делать, но Брэндон лишь нахмурился и, ничего не ответив толком, запретил сыну что-либо предпринимать самостоятельно. Сам он давно был в курсе назревающего бунта, завел своих шпионов в среде недовольных и оповещал Шарля о последних новостях. Тот наконец избавился от довольной ухмылки, которой всех бесил и вообще заметно омрачился видом. Ученый разрывался между долгом, который чувствовал перед всем человечеством, и необходимостью держать ответ перед своими людьми. Он хотел возвыситься, отдав себя науке, но возвышаясь, лишь все больше отталкивал от себя подчиненных. Их мысли витали куда ниже, но силы заставляли с собой считаться.
Полы шатра раздвинулись и внутрь зашел Брэндон. Ученый сидел за столом, сложив пальцы замком и уперев в него подбородок. Его лоб был сморщен, а зеленые глаза смотрели в никуда, — ученый думал. Очки его при этом сползли на самый кончик длинного носа и теперь цеплялись за него, как скалолаз цепляется за выступ. Кудри, непослушными вихрями торчащие из непричесанной шевелюры, напоминали застывшие в падении стружки с токарного станка.
Стол был как обычно завален бумагами, с левой стороны стола двумя высокими стопками на нем возвышались справочники. Несколько книг лежало прямо перед Шарлем, открытые на нужных страницах, еще парочка книг с закладками лежала рядом, стопка книг удерживала его зад, выполняя функцию стула, на еще одной книге он спал, — это был колоссальный справочник, вместивший в себя все разновидности птиц, проживающие на территории нынешней Империи, включая перелетных. Чтобы погрузить его в повозку нужна была сила четырех мужчин, ее колеса в момент погрузки заметно проседали. Справа на столе была стопка чистой бумаги, а рядом с ней — стопка бумаги исписанной. Между локтей Тюффона лежала старенькая записная книжка в потрепанном кожаном переплете, не в меру растолстевшая от огромного множества вкладышей с какими-то пометками, для большинства людей нечитаемыми, для ученого несомненно важными — все это и представляло собой дневник Шарля. Помимо вышеперечисленного на столе была также чернильница, перо и горящая свеча в подсвечнике. Даже днем Тюффон палил свечи, имея их огромные запасы, хотя при желании вполне мог обходиться солнечным светом. Желания не возникало, Шарлю так лучше думалось: в полутьме и изоляции от всего.
