— Проклятье! Ублюдок не едет и все, нету его! Проклятье! Неужто подлец посмел меня надуть?! — в какой-то момент он лишился терпения и вскочил, понося Лассо-Пита на чем свет стоит, затем сорвал с головы свое видавшее виды сомбреро, изо всей силы подбросил его в воздух, но не успел достать револьвер до того, как шляпа упала. Совладав кое-как с кобурой, не желавшей ему уступать, он все равно в шляпу выстрелил, но промахнулся, и потому грязно выругался, затем подошел и пнул ее ногой. После, немного поостыв, он опять подошел к шляпе, поднял ее и водрузил себе на голову, прикрыв сальные, уже месяц немытые волосы. Сомбреро было исконно Кнута, он его даже во сне не снимал и только в припадках бешенства иногда вот так срывал и бросал, и тогда топтался по нему или дырявил пулями из револьвера, вернее, пытался дырявить. Чаще всего он промахивался, во всяком случае заплаток на шляпе было немного и не все они прикрывали дыры от пуль Кнута. Фигура толстого, злобного коротышки в этой шляпе казалась бы просто уморительной, не имей он власти и не будь так жесток. Когда Кнут злился, концы его черных усов заворачивались, как зажженный фитиль динамита. Ближе к носу его усы густели и становились седыми, а с учетом образа жизни, которую Кнут вел, и его нечистоплотности, куда чаще, чем серыми, они были разномастного цвета дворняги. Когда у банды было, чем питаться, в усах Кнута постоянно застревали остатки пищи.
«Чтобы надуть тебя, дружище, много сил не понадобится! Просто заткни большим пальцем свой рот и, если воздух не выйдет через уши, ты полетишь!» — подумал Мираж и бросился успокаивать Кнута и убеждать его в том, что горячиться не стоит, тем более перед таким важным делом, как то, что завтра им предстояло совершить. Очень скоро усталость взяла свое, и Кнут, наконец, уснул, прикрыв сомбреро противное лицо и освободив от своего гнета лагерь, на этом с беспокойствами в тот день было покончено.
Между тем солнце зашло, порезавшись о край земли напоследок, часть его горячей, как магма, крови впиталась в облака, часть разлилась по горизонту, — был закат, красный и короткий. Но как только солнце ушло в ночную обитель, черное небо и просторы западных прерий охватил пожар: это было сияние Тура — первой из трех лун и крупнейшей из них всех. Будто костер зажгли над миром, будто гиганты пустили огненное колесо катиться с горы повыше Рубикона, настолько ярко Тур пылал! Укрывшись языками его пламени, бандиты отошли ко сну. Первое время они между собой перешептывались и ворочались на камнях утеса, вполголоса бранясь, после, пообвыкнувшись, уснули.
Но Змеиный каньон и его окрестности не спал. Всю ночь напролет в лагере было неспокойно, издалека доносились странные протяжные крики, непохожие на дикарские вопли, но кто или что еще в этой необитаемой пустоши могло так кричать? Когда дул ветер, с громким шорохом со скал срывались камни, прибывая к морю таких же, уже сорвавшихся вниз, а проваливаясь в ямы, воздушные потоки выбирались из них обратно со стонами боли. Большая часть тревожных звуков ночи находила рациональное объяснение, та же доля ужасов, что его не имела и умело маскировалась под все объяснимое, в ту ночь их не потревожила. Демоны ночи боялись Тура, их слепило его яркое пламя.
Мираж немного поспал, ему много отдыха и не требовалось. Большую часть ночи он просто лежал на скале, подложив руку себе под затылок, и с тревогой смотрел в небо. Который день подряд разведчик прокручивал в голове свой план, ища его слабые стороны и продумывая пути отхода на случай, если их ждало фиаско. Отсутствие покровителя на небосводе пугало его и прибавляло тревоги, в самом происшествии, однако, не было ничего необычного: едва в поле зрения Безымянного появлялся Тур, как тут же плут исчезал, не оставив и лучика света, виной тому их давняя ссора. Безымянный однажды увел у Тура его жену, Деву — вторую луну — влюбив ее в себя, с тех пор он боялся гнева Вечного сторожа.
Присутствие Тура беспокоило Миража не меньше отсутствия Безымянного. Со времени того случая Тур не терпит воров, ни один медвежатник не пойдет на дело, когда он в зените. Если Тур взошел в эту ночь, предшествующую делу, не значит ли это, что провидение на стороне врага? Мираж был слишком умен, чтобы верить в совпадения, но слишком горяч, чтобы бросить все и сбежать. Вместо этого он несколько раз подбросил и поймал ладонью свою любимую монетку, которую часто вертел между пальцев, размышляя над чем-то. Оба раза выпал орел, и Мираж уснул. Эта монетка была неходовой: кроме того, что слишком древняя, она имела орла с двух сторон — ошибка чеканщика, за эту ошибку его, должно быть, сварили заживо, как фальшивомонетчика, — о, средние века!
