– Что значит – попробовать? – спросил Павел. – Как вы это делаете? И… что вы делаете?
– Расслабься, Паша, – утешил Филиппыч. – Управление ментальным пространством – их конек. Они пытаются вложить в твой мозг кое-что из того, чему их воины учатся с пеленок.
– Вложить?..
– Именно! – такой резкости от Градобора Павел не ожидал. – А твой скепсис нам крайне мешает. У нас очень мало времени, обряд жертвоприношения начнется буквально через час. А ты еще не готов! Мне ведь нужно всего лишь чуточку веры в твои собственные силы, Павел! Неужели это так трудно?!
– Порой это бывает очень трудно, – неожиданно проговорил Филиппыч. – Гиперборею не понять – вы слишком хорошо изучили методики управления реальностью.
– Никогда не считал это минусом, – огрызнулся Градобор. – Хорошо, реализм так реализм. Не будем терять время.
Он кивнул ассистентам, и серая пелена собственного сознания Павла исчезла…
– …Па-адъем, Головин! Долго будем прохлаждаться?
Павел моргнул, потряс головой. Звон в ушах поутих, но старый, истертый до проступивших камешков асфальт плаца продолжал давить на затылок.
– Встать, салага! – в поле зрения возник знакомый профиль. – Еще вопросы, или усвоил урок?
Павел приподнялся на локтях, потом перекатился в сидячее положение.
– Никак нет… – губы выдавили это сами собой. Все правильно, именно так он и сказал тогда. А через минуту загремел на пять дней в госпиталь – зеленый, двух недель от призыва новобранец, слишком гордый, чтобы чистить зубной щеткой сапоги приставленного «деда». – Никак нет, товарищ сержант…
– Ретивый какой, на… – проговорил кто-то справа. И это тоже правильно – двое их тогда было. – Па-адъем, сказали!
– Тихо, Тема, дай ему встать. Он, банан, думает, что чего-то может… Хочу поучить малька…
Ничего Павел тогда не мог, несмотря на всю свою допризывную подготовку. Но ведь теперь совсем другое дело, верно?..
Он рывком оказался на ногах.
– Учить тебя еще и учить… – прошептал сержант. – Как стоишь? Ноги шире, руки… все не так! Следить за мной! В глаза не смотреть, глаза не бьют!..
Павел пропустил первый же удар. Быстро, слишком быстро. Не по-человечески. И не по-человечески сильно. Проклятие, он ведь снова чуть было не попался!..
Боль ушла сразу, как только он встал. Хотите играть так? Давай попробуем. Зря вы задели эту тему, братцы-гипербореи. Зря залезли в память без спроса.
Злость – именно то, что ему было сейчас нужно. По телу волной пробежала дрожь, и сержант плотоядно улыбнулся.
– Ты у меня будешь лучшим, Головин, – снова удар. Павел успел сделать блок. – Вколачивать буду науку в тебя, – новый выпад, Павел ушел в сторону: еще немного и можно будет бить самому, – чтобы сумел за Россию-матушку постоять…
Стоп!.. А вот это было лишнее.
Руки опустились будто сами собой, и вдруг пропали такие гармоничные движения враскачку…
Новый удар опрокинул Павла на асфальт – только дух вон… Нет, какой к черту асфальт – эта непостижимая прозрачная поверхность над серой бездной была идеально гладкой и прохладной.
Градобор склонился над поверженным землянином.
– Ты разрушаешь все планы, Павел. У нас уже начала получаться прокачка. Почему ты закрылся?
– Сержанты… так не говорят, – он перевел дыхание.
Объяснение для гиперборея: не втолковывать же ассамблейщику, что с некоторых пор в России призывы к патриотизму вызывают строго противоположную реакцию. Особенно у тех, кто хлебнул этого патриотизма выше крыши.
– Отлично, – заявил Градобор. – Прости, ты не оставил мне выбора. Я очень хотел обойтись щадящими методами, но времени больше нет. Придется просто «накачать» тебя железом.
Он хлопнул в ладоши, как дешевый фокусник, и гостиничный номер вернулся на место.
– Начинайте, – скомандовал гиперборей ассистентам. – Семен Филиппович, пройдемте в соседнюю комнату. Здесь сейчас будет слишком… грязно.
Пронин посмотрел на Павла и постучал себя пальцем по лбу:
– Балда! Терпи теперь…
– Погодите, – проговорил Павел. Последние слова ассамблейщика ему очень не понравились. – Какого черта, Градобор!.. Стоять!
Гипербореи не обратили на его окрик никакого внимания. Градобор невозмутимо шествовал в спальню, а его ассистенты уже тащили из коридора пару подозрительных чемоданчиков и освобождали место на столе. Звякнуло медицинское железо, с тихим свистом включился какой-то прибор, и по откинутой крышке кейса зазмеились разноцветные кривые.
Искать ассоциации долго не пришлось – кинематограф двадцать первого века создал достаточно стереотипов на тему имплантаций электроники. Но все, что для сценаристов и режиссеров было фантастикой, ассамблейщики легко претворяли в жизнь.
Ну нет, парни, на это уговора не было! Дайте только встать, и будь вы хоть трижды гипербореи – живым не возьмете…
