- Мне твои миллионы ни к чему. – Дэйн улыбнулся. – Я не Альфонсо, на женщинах не богатею, а ты найдешь, на что потратить.
- Так если я могла столько заработать, значит, я умная? – Деловито рассуждала, плавая в приятных ей фантазиях, Ани. – Значит, что-то умею на каком-то профессиональном поприще. Может, я банкир? Или инвестор? Или успешный агент по недвижимости?
- Или торговый агент? Директор какого-нибудь предприятия? Или автор книжных бестселлеров?
- Ух, ты! Было бы здорово! Думаешь, я умею писать?
- Не знаю, не уверен, но, все может быть.
Когда они перешли на «ты»? Кто-нибудь из них заметил? Эльконто задержался на этой мысли и отпустил ее прочь. Не важно – перешли и перешли.
- Знаешь, а мне бы понравилось – сидеть в пентхаусе и писать книги.
- Еще бы. - Он незло усмехнулся. – Кому бы ни понравилось?
- А фотографом? Я могу быть фотографом, как думаешь?
- Ани, ты можешь быть кем угодно.
- Танцовщицей, балериной, страховым агентом?
- Клерком, кассиршей, поломойщицей…
- Ну, тогда я не живу в пентхаусе.
Она ненадолго надулась, но быстро вспыхнула мечтами вновь.
- Ведь у меня могут найтись друзья – по-настоящему хорошие друзья! Или может статься, что я ведущая на телевидении? Или диджей на радио?
Он просто держал руль и молчал. Хороший руль, приятный на ощупь, тихий, но мощный мотор, удобные сиденья – спасибо, Стив. И надо бы уже давно выгулять Барта – он опять про него забыл.
- Знаешь, есть в этом что-то хорошее – в том, что ты не помнишь. Тогда существует шанс, что там, за пеленой, все окажется очень радужно.
Или очень грустно. Он не стал высказывать эту мысль вслух, но Ани, по-видимому, дошла до нее сама и на некоторое время погрузилась в молчание.
Продолжали плыть за окнами двух- и трехэтажные особняки, ухоженные сады, гравийные дорожки. Люди в этих домах знали, кто они – знали, что эти стены и крыши принадлежат им, что эти лужайки они стригут собственными руками, и им было от этого легко, потому что они помнили.
- Ты вспомнишь. – Мягко успокоил загрустившую пассажирку Дэйн. – Вспомнишь, и там окажется все хорошо.
Наверное, он привык врать, но в этот момент попросту не смог бы сказать иного. Хоть и знал – там, в ее воспоминаниях, все вовсе не так радужно, как ей хотелось бы. Совсем, если быть честным, не радужно. Но нельзя портить человеку момент счастья – пусть даже короткий, и пусть даже правдой, ведь правда тоже не всегда бывает полезной, потому что она, как любой пищевой продукт, хороша лишь дозированной и только хорошо очищенной. Приготовленной по определенному рецепту. А если правду не помыть, не поскрести, не оттереть, она ведь может и отравить…
Ани молчала еще несколько минут.
- А что, если окажется, что я – никто, Дэйн? Что у меня нет нормальной работы, что я живу на копейки, живу в трущобе.
- Тогда тебе придется это принять.
«Но у тебя к тому моменту буду я» - хотел бы соврать он, но на такую откровенную ложь при всем желании отважиться не сумел. Не дорос.
- Может, у меня никого нет? Возможно, я действительно не обладаю никакими особенными талантами и работаю уборщицей?
- Давай не будем пока о плохом. Время покажет…
- А почему ты обратил на меня внимание? – Вдруг спросила она, и он опешил. Откровенно стушевался, так как не ждал этого вопроса. – Почему? Ты что-то во мне увидел? Почему подошел?
Что ей ответить? Дэйн вновь напрягся, и это чувство отрезвило его, как нашатырный спирт, приложенный к носу, плавающего на вымышленных волнах ласкового моря, пьяницы. С реактивной скоростью вывело из забытья.
На уме, вопреки желанию срочно выдать что-нибудь умное, нужное и подходящее, крутились одни глупости.
«Потому что ты отлично выглядела?»
«Была такой хорошенькой? Искренней? Светилась от счастья?»
«Потому что отличалась от всех?»
«Потому что я люблю хорошенькие ножки? А у тебя еще и личико не подкачало…»
«Потому что… потому что я болван?»
- Потому что… - Прохрипел он вслух и едва не закашлялся; взгляд серо-зеленых глаз жег на его щеке дырку. – Потому что… захотел.
- Но ведь захотел почему-то?
- Не знаю, почему. – Выдавил он. Не сумел придумать ничего умного и не смог соврать.
И до конца дороги домой они – он, глядя прямо перед собой, она – в сторону, - молчали.
*****
- Как ваша рука? Все еще болит?
- Гораздо меньше, спасибо.
- Голова?
- Иногда, когда пытаюсь что-то вспомнить.
- Это нормально. Спите хорошо?
- Сплю плохо.
Сидящая на кровати Ани замолчала – ушла в себя, спряталась.
Стив осмотрел руку: несколько раз ее согнул, прощупал пальцами ткани, мысленно просканировал место трещины на кости, убедился, что оно почти заросло, и успокоился. Поднял глаза на порозовевшую за последние дни пациентку, которая стала выглядеть лучше, гораздо лучше.
- А с настроением у вас как?
- Не очень.
Он и сам видел, что не очень; этим вечером Ани отчего-то грустила.
- Перепады? Резкие смены? Из-за головных болей?
- Да нет у меня резких смен. – Она вытащила руку из его пальцев; зашуршала одежда, скрипнула кровать. – Хорошо все.
Отстранилась.
- А что именно вам снится?
Впервые за время этого визита Ани-Ра посмотрела Лагерфельду прямо в глаза и вместо ответа на вопрос, спросила:
