— Ани, мы не можем перейти к этой стадии, пока ты все не вспомнишь.
— Но почему?
Ей хотелось уйти — он видел, — но она терпела, пыталась сделать вид, что все в порядке, и это несмотря на то, что только что она выдала нечто сокровенное — свое к нему влечение.
Создатель, как неудобно и как глупо, что все так вышло…
— Так будет правильно. Нам не стоит двигаться дальше, пока твоя память не вернется.
— Там что-то есть, да? — Взгляд зеленоватых глаз неожиданно сделался пристальным, почти рвущимся в его душу — отвори мне, отвори! — Что-то есть. То, о чем я не знаю, но о чем знаешь ты?
— Есть что?
Дэйну сделалось душно, жарко. Нехороший разговор — неправильный и невовремя.
— Ты знаешь о нас что-то, чего не знаю я? Мы познакомились не в тот день? Не в тот, когда я попала в аварию на такси?
«Или не на такси?»
Странно текущее время этого вечера вновь эластично растянулось и застыло. Что ей сказать — соврать? Или открыть часть правды. Ведь для этого самое время — самое оно. И Дэйн решился. Отвел воротник от горла пальцем, будто тот мешал дышать, и прочистил горло.
— Мы познакомились на сутки раньше.
— И? Что там было?
— Я бы хотел, чтобы ты это вспомнила сама. И только тогда мы сможем решить, куда и как стоит двигаться.
Она долго молчала — не истерила, как он боялся, не пыталась давить, не сделалась агрессивной — вместо этого, глядя в сторону, застыла.
Лежали на полу забытые «пожарники» — кто на шланге, кто возле него — с колокольчиками в левом углу и без него. Фишки сдвинулись: теперь вода уже никогда не дойдет до финальной точки, откуда радостный служащий в каске будет поливать клумбу…
— Дэйн… — На этот раз горло прочистила она. — Я сделала там что-то плохое, да?
— С чего ты взяла?
Он не ожидал этого вопроса, не ожидал подобного умозаключения.
— Мои воспоминания — те, что приходят, — они какие-то тягостные, они не приносят мне радости. Ни сны, ни тот район с восьмиэтажками, еще и это постоянное чувство тяжести. Я… как будто не хочу туда возвращаться. И поэтому…
Она посмотрела на него с глубоко запрятанной грустью, будто интуитивно чувствуя, что ту Ани, которая все это время пряталась в глубине, не стоит выпускать на свободу.
— Что бы там ни было, если я сделала плохо… Я, наверное, не хотела.
Три недели вранья. Три недели совместного проживания, и все это для того, чтобы однажды вылить на сидящего напротив человека неприглядную правду. На этот раз ком в горле встал у Дэйна.
— Ты вспомнишь. Не мне судить, что было хорошо, а что плохо, но я хочу попросить лишь об одном. Ани, ты запомнишь мою просьбу?
Он смотрел на нее пристально, будто пытался из своих глаз вложить важность сказанного в ее — через невидимый мостик, через канал, через мысленный поток.
— О чем?
— Когда ты вспомнишь,… что бы там ни было,… не делай резких телодвижений. Дай нам десять минут поговорить. Хорошо? Только десять минут. Это важно.
— Хорошо.
— Ты обещаешь?
Она кивнула; вся веселость ушла и из позы, и из улыбки.
— Я обещаю.
Уже стемнело, а он не шел ни в свою спальню, ни в ее — сидел на крыльце, смотрел на освещенную за забором пустую улицу и слушал равномерное дыхание Барта; тот лежал рядом, высунув язык. Набегался, устал.
Диалог, как ни крути, этим вечером вышел неудачным.
Зря он расслабился, зря они расслабились. И если для Ани подобный исход был предсказуем — она привыкла к Эльконто, начала ему доверять, даже привязываться, — то, как подобное мог допустить Дэйн? Тоже привык, что живет не один, привык к стабильности, забыл, что стоит ждать подвоха…
Что-то уже изменилось этим вечером, а скоро изменится еще сильнее. И закончатся эти радостные и спокойные дни, когда он шел домой из штаба, зная, что на ужин его ждет вкусная еда и десерт. Вообще кто-то или что-то ждет. У Ани начнется своя жизнь — та, настоящая, наполненная ее делами и ее заботами, а Дэйн… Что Дэйн? Будет жить, как жил. И всего лишь.
Чуть слышно скрипнула за спиной входная дверь; Барт обернулся и завилял хвостом.
Эльконто и так знал, кто там — ему можно было и не оборачиваться.
— Не спится? — Спросил он, когда она уселась рядом на ступеньку и потрепала пса по пушистой голове.
— Нет. — Отозвалась Ани. Сложила руки на колени, съежилась и притихла. Теперь на ночную улицу смотрели они оба. Где-то в кустах трещал сверчок, ему вторили соседи из-под дома; плыл в теплом воздухе тонкий аромат розовых бутонов.
— Как странно все, да? — Послышалось через минуту.
— Что странно?
Он не стал поворачиваться и смотреть на ее лицо — за эти три недели выучил на нем каждую черточку, мог определить настроение по голосу.
— Знаешь, у меня чувство, что заканчивается старая жизнь. И скоро начнется новая, какая-то другая.
Ее мысли вторили мыслям Дэйна.
Может, это и хорошо, что начнется? Может, пора уже вернуться к привычному укладу? Тишине в гостиной, вечной чистоте на кухне, когда утварь, висящую на стенах, никто не трогает годами. Избавиться от ее кроссовок в комнате, вернуть книги на место в шкаф, одиноко дремать после работы перед телевизором. С пачкой, купленного в магазине, печенья. Ведь было неплохо…
