Скребущие пол ногти, уткнувшийся в бетон нос и стоящая рядом ножка деревянного стула.
Что-то случилось позже, что-то… что же?!
Ее ударили… Он ее ударил… Ани помнила боль — адскую боль в локте и хруст собственных костей, но еще худшая боль танцевала внутри, потому что она проигрывала последний бой. Самый важный бой в своей недолгой и крайне неудачной жизни…
А потом она проснулась в спальне наверху.
И был доктор. И был совсем другой Дэйн — душка Дэйн, заботливый Дэйн, врущий Дэйн, Дэйн, который затеял сложный и душераздирающий спектакль «Ани, теперь я позабочусь о тебе».
Три недели — три недели она жила в доме собственного врага, готовила ему еду, старалась его развлечь, ныла о тренировках на поляне, выгуливала его собаку, строила планы…
Ей хотелось рыдать, кричать, но она все задыхалась — каталась по полу, зажимала голову руками, будто прижатые к затылку ладони могли заткнуть фонтан из адски болезненных воспоминаний, засунуть их все назад и задернуть порвавшуюся шторку.
Он читал ей книги на ночь…
Она рисовала красками…
Он играл с ней в «пожарников».
Она стригла куклу…
Он оставлял на подоконнике деньги…
Она ходила за продуктами, ждала его прихода…
В последний вечер он принес цветы…
Зачем? ЗАЧЕМ?!
Не выдержав боли, навалившегося ужаса, смешавшихся воспоминаний и отчаяния, Ани-Ра дрожащей рукой притянула к себе деревянную ножку стула, уткнулась в нее лбом, подобрала конечности под тело, словно это могло помочь укрыться от правды, а после разрыдалась. Сначала тихо, беззвучно, затем громко и душераздирающе. А еще через секунду стены тесной комнаты с лежащим в углу париком сотряс пронзительный, наполненный обидой и злостью, непохожий на человеческий крик.
Секунды, минуты… время перестало существовать.
Сколько она рыдала? Сколько проклинала его? Сколько проклинала себя за то, что не вспомнила раньше? Сколько сидела у стены, держа в руках парик, чувствуя, как по щекам прорисовываются жгущие кислотой дорожки, а грудь разрывает от боли.
Ее предали. Не просто предали — насмехались над ней, дурочкой, заставили жить под одной крышей с ненавистными ей людьми…
Да, она не помнила. Но они. Помнили.
Эльконто и доктор. Они помнили все от начала и до конца. С того самого дня, как она очнулась в чужой кровати…
Кормили ее пилюльками, рассказывали, что она поправится, что все вспомнит. Они всерьез надеялись, что когда память вернется, Ани пожмет им руку? Кивнет, поблагодарит и все поймет? Или хотели, чтобы она не вспомнила никогда?
Чего вообще они хотели?!
В этот момент, как никогда прежде, жизнь показалась ей несправедливой. Можно мстить честно, можно бить в грудь или даже по затылку, но зачем наматывать на кулак человеческие чувства? Зачем издеваться над инвалидом? Пользоваться случаем, врать ему, окружать фальшивой заботой?
Ани никогда не была паинькой — она жила, как умела — щадила или убивала, но всегда имела на то причины. Пусть ошибочные причины, и пусть в конце пути она за все поплатится, но чтобы вот так? Изощренно, бездушно, с умыслом…
Три недели… Три недели…
Она гуляла с его собакой…
Она училась готовить умеренно прожаренный стейк…
Радовалась, когда он улыбался…
Все то, что ожило внутри, распустилось и зацвело за последние три недели, вдруг почернело и увяло; цвета эмоций из ярких сделались земельно-серыми, а бледное лицо превратилось в застывшую маску.
Когда из часов раздался знакомый голос, вопрошающий, все ли в порядке, Ани не моргнула, не пошевелила рукой и не шелохнулась.
(Ange — Some Day (Perception Of Sound remix))
Она не отзывалась, казалось, целую вечность.
Десять, пятнадцать минут? За это время можно было обойти дом раза три сверху донизу — обшарить каждую комнату и благополучно вернуться с рукописно выполненным отчетом. Черт, ну, где же ты, Ани? Где? Что такого могло случиться, чтобы ни звука, чтобы могильная тишина?
— Ани? Где ты? Где? Куда ты потерялась?
Он чувствовал себя злым, бессильным и бесполезным. Звенел, как призрак, цепями, ранил собственные запястья, но все равно продолжал дергать наручниками, надеясь, что труба вывалится из стены. Хотя, что толку? Дверь все равно заперта.
— Ани, отзовись, Ани…
Может, сломались часы? Может, вопреки словам Бернарды о том, что заряда хватит на годы, в них села батарейка? Неужели, сейчас? Так не вовремя?
— Ани… Ани…
Почему она молчит? Почему?
— Ани, ядрит тебя за ногу! Да отзовись ты уже!
Дэйн почти подпрыгнул, когда от браслета раздалось знакомое шипение. Он тут же прекратил двигаться, застыл, даже перестал дышать, лишь бы не пропустить ни звука, прижался ухом к руке и с надеждой спросил:
— Ани, ты меня слышишь? Что случилось там, Ани?
Шипение повторилось, а затем раздались слова.
— Представляешь, мне даже делать ничего не нужно. Ты сгниешь там, а я останусь жить в твоем доме, с твоей собакой. Не ирония ли судьбы?
Он похолодел от макушки до кончиков пальцев, потому что узнал этот голос, этот тон… принадлежащий «другой» Ани. Почти наяву увидел ее остекленевшие глаза и равнодушное, совсем, как тогда, лицо.
— Черт, нет… Нет!!!
